ИС: Речь
ДТ: 11(24).01.1909

Заметки читателя: Вселенская тошнота

О произведениях А.РЕМИЗОВА


I


Поймавши крысу, мальчики поливали ей глаза кипятком. Крыса судорожно «умывалась» лапкой и кричала, как человек. Потом те же мальчики проглотили несколько больших мух и, обмазав своего товарища навозом, заставили его есть куриный помет, а сами пошли с каким-то дьяконом в баню и там предались семи смертным грехам.

Потом насыпали бабушке в табакерку едкого перцу, подложили ей под матрац котенка и, раздев свою дряхлую няньку донага, заперли ее вместе с голым мужчиной.

Потом отправились в церковь и заказали молебен «о здравии болярина Каина».

Само собой разумеется, что они надкусывали друг другу носы, бились о стену головами и стригли спящим монахам бороды, - об этом не стоит и говорить; упомяну разве мимоходом, что, когда их бедная мать, наконец, повесилась, они ухватились за ее ноги, раскачались и стали качаться на теле матери, «как на гигантских качелях», пока не вышибло крюк и не оборвалась петля и не грохнулась на пол покойница.

Все эти детские шалости описаны в недавнем романе г. Алексея Ремизова «Пруд» (Спб. 1908) - и, читая о них, вряд ли кто захочет повторить вслед за Львом Толстым:

- «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней!»

Ремизов, правда, чрезвычайно «лелеет» воспоминания детства, но «лелеет» их как-то по-своему. Детству в его творчестве уделяется очень много места: его две книги «Посолонь» и «Морщинка» предназначены исключительно для детей; дети являются героями его романа «Часы», а также многих его рассказов в сборнике «Чертов Лог»; прекрасный очерк «Царевна Мымра», помещенный им в последней книге «Русской Мысли», опять-таки изображает ребенка.

Но, как мы видели, дети у него несколько странные.

Этот, например, ребенок из очерка «Царевна Мымра» залез к своей возлюбленной под кровать и провел там все время, пока та принимала любовника. А другой ребенок приставал к дородной кухарке с объятиями («Часы», стр. 28). А третий, еще будучи грудным, страстно вцеплялся в свою кормилку («Пруд», стр. 29). Четвертый, чтобы посмеяться над бабушкой, сказал ей однажды, шутя:

- Нет сухарей больше, я все съел, а червяков хочешь, я тебе собрал, вот («Посолонь», 20 стр.).

Пятый украл пуговицы у самого царя («Брама», 90 стр.). Шестой вылепил из смолы чертенка и повесил его на икону Божьей Матери, туда, где Ее жемчужная одежда сливается с рубашечкой Младенца («Чертик», 47 стр.).

И самое обычное у этих детей дело: варить дохлых ворон, опрокидывать на голову тарелки с лапшой, собирать блох в коробочку, и так дальше, и так дальше, до бесконечности.

Они все какие-то инквизиторы, и, Боже мой, если дети таковы, то каково же все остальное! Каково же все остальное у Ремизова?

II


Положительно можно сказать, что нет на свете такой мерзейшей мерзости, которой не описал бы Ремизов.

И, главное, вот что бросается в глаза: покуда эта мерзость далека от него, покуда он пишет о чем-нибудь другом, хоть немного благопристойном, он вял, он скуден, он лепит одно слово к другому, мучительно выжимая строку за строкой.

Но стоит только чему-нибудь липкому, склизкому, чадному, смердящему хоть каплей капнуть к нему на страничку, как из этой капли он создаст целый вулкан, целый смерч, закружит и вас и себя в зловонии, в плевках, оплеухах, диком блуде, исступленнейшем сквернословии, - такой странный поэт сумбура, неистовства, свистопляски.

Ах, этот смрадный мир ремизовских книг! Истеричная женщина в припадке ест нечистоты; а маленький мальчик попал в маховое колесо и мелькает на нем, как сырая говядина, расчепляясь на красные дранки; а вот пожар - и люди жарятся, как жаркое; а вот учтивый палач зовет приговоренного к смерти:

- Пожалуйте!

Тот из-под савана жалуется:

- Я ничего не вижу!

А месяц, как череп, взошел на небо и осветил монастырь, где живут монахи: Навозник, Гнида, Блоха, Козье Вымя; и мелькают, мелькают слова: «мякнуть в рыло», «огреть по плеши», «колошматить», «съездить по роже», «задать лунцовку», «ошпарить глаза», «сханать зубами», «хватить свинчаткой», «в ухо», «в ус», «в бок», «по мордасам», - огромный неистощимый лексикон! - и люди, по имени Куринасы, несут яйца, гусиные и утиные, и топят из ребячьего сала большую свечу; и слышится с неба голос:

- Хочешь, я тебе всю морду раскрою?

И ползет откуда-то змея Скарапея, у нее двенадцать лютых голов: пухотные, рвотные, блевотные, тошнотные, волдырные; и леший крадет дороги в лесу; и женщина по ошибке отдается воришке, думая в темноте, что пришел возлюбленный; а жених сходится с матерью невесты; а какой-то князь сажает себя на цепь и сидит, как пес, в собачьей конуре; а черт забрался тем временем в Божий храм, и осквернил дароносицу и наплевал в чашу, и люди причащаются уже не кровью Христовой, а слюной дьявола, и едят не тело Христово, а пакости дьявола, - вот содержание романов Ремизова.

Выползает, выползает вся эта свора разбушевавшихся бесов, и с хохотом, с визгом, всею громадой валит на него, на поэта, призвавшего их, и щекочет его, и щиплет, и кружит до последней усталости; не оставит его, покуда он не зашатается, покуда его не стошнит и он бросится, одурманенный, наземь. Вот настоящее слово Ремизова: тошнит от мира, - от созерцания жизни. Иному жизнь кажется фарсом, у иного вызывает чувство ужаса, но у Ремизова, - стоит ему только, как художнику, задуматься о вселенской жизни, - эта жизнь вызывает тошноту.

Критик «Вестника Европы» (1908, VIII) заметил по поводу Ремизова, что его будто бы «наполняет чувство восторженной скорби при виде мечущегося во тьме и грязи человечества» (стр. 769), но не лучше ли слова «восторженная скорбь» заменить здесь словами: «сильное головокружение»? Да, поистине, глядя на человечество (а Ремизов всегда глядит на все человечество!), «мечущееся во тьме и грязи», Ремизов чувствует гнуснейшие запахи, слышит подлейшие слова, явно видит вихрь событий, людей, дел, страданий и разных чувств, и голова у него идет кругом, и он, как никто в нашей литературе, умеет передать читателю это свое чувство вселенской тошноты, мирового головокружения.

Пожалуй, только это он и умеет.

Чуть дело коснется этого неприятного и неопрятного чувства, - он поэт, он творец, он вырастает на двадцать голов, и сразу получает власть над своими читателями огромную, а в остальное время (если он не занимается фольклором), он, повторяю, бессильнейший и скуднейший из художников. Лепечет какие-то слова, а слова не слушаются, будто губы у него заиндевели, и выходит что-то заикающееся:

«Медленно неделями, - годами, днями - неделями, мгновениями - вечностью ползло тюремное время».

«Выпускала тревога острые когти, вонзала когти в глубь сердца, волновала, душила».

«Скрытые глаза души, палимые болью и одиночеством, зажигались пожаром».

«Собирались слезы со всего мира, претворялись слезы в живую плоть, толпами ходили люди, окружали горящим кольцом, распахивали грудь, вынимали сердце» («Пруд», стр. 159), и так десять, двадцать, тридцать страниц, покуда, в конце концов, самый лучший христианин не начнет ненавидеть автора, как личного своего врага. И это так странно: большой художник Ремизов не в силах передать вам самомалейшего движения души. Сейчас же начинается у него риторика, самая свирепая: выступают «острые когти тревоги», «скрытые очи души», «ад борьбы и терзаний», и эти обычные религиозные метафоры:

«Мысли выпорхнули стрекозами»... «Мысли змеились клубками»... «Мысли подымали вороньи головы», -

- все это свидетельствует о такой страшной импотенции этого поэта выразить свои искреннейшие томления и волнения, что даже в ужасе становится как-то жалко, что вот человек страдает, а сказать о страдании ни единого слова не может.

III


И только тогда, когда страдание кончается и переходит у него в тошноту, он становится могучим художником, и фальшивая риторика покидает его.

Вот возьму для примера характернейший его рассказ - «Новый Год».

Начинается он отвратительно, и каждую минуту хочется бросить книгу: говорится о страданиях одного ссыльного интеллигента, говорится напыщенно, витиевато, фальшиво, - и, главное, формально до чрезвычайности: натыкаешься на каждом шагу: «вся душа пронизана только этой одной мыслью; имя ей вольность»... «Одно слово горело вечным светом»... «В бесконечности горит единственный звук»... «Из глуби сердца протягивается голос», и т. д.

Но читайте дальше. Скоро выступит любезная Ремизову Скарапея о двенадцати лютых головах: рвотных, блевотных, тошнотных, пухотных, и тогда, увидите, Ремизов преобразился.

Ссыльный интеллигент встречает Новый год. И так как хозяйка, у которой он снимает угол, - «гулящая», то встреча Нового года проходит шумно и буйно, стекается много народа - и наступает кавардак, толчея, лай, рев, крик, мурлыкание - «куроклик, мышеписк, ухозвон, окомиг», - т. е. именно та обстановка, над которой Ремизов, как художник, чувствует себя полным хозяином.

Посыпалось как из мешка: кому-то кусают для отрезвления пупок; кто-то голый пустился в пляс, да так, будто пляшет одна валенка с черной бородой, об одном глазе, дряхлая старуха полезла целоваться, - «и липкий, беззубый ее рот тычется в губы, старается прикусить и подержаться, а лягушачий ошпаренный язык норовит послаще всунуться»; и приходит кто-то и говорит:

- Позвольте с вами познакомиться: я Пундик.

И хочется спьяну взять перечницу и всех и все поперчить, и вспоминается спьяну, как какой-то знакомый сел нагишом в муравейник, а муравьи его, «поверь мне, как есть выели, сам я осматривал», - и так дальше, и так дальше - образ за образом, меткими, точными, нервными словами навевает на нас превосходный художник свое великое чувство: тошноту.

И здесь, повторяю, нет никого ему равного.

Конечно, дело не в том, чтобы подобрать противные, отвратительные явления, нанизать их одно на другое и преподнести в изобилии читателю: дело в тоне, дело в напеве, в лирике, в той душевной мелодии, которая этими фактами выясняется. Ремизов не был бы поэтом, если бы механически вздумал связать те гнусные факты, которые бросает ему жизнь: вся его сила именно в том, что из этих фактов он создает огромный вихрь, - дьявольский смерч и кружит, и кружит в нем все вещи, и все явления, и все дела, какие ему ни попадутся, и, кружа все сильнее, внушает нам, ценою страшного напряжения всех своих поэтических сил, что все человечество объято такой вакханалией и что эта-то вакханалия и есть обычное состояние человечества. Прочтите роман «Часы», - вы поймете, что здесь широчайший захват, необъятные перспективы и что тошнота у Ремизова, поистине, мировая, вселенская и даже метафизическая тошнота.

И отметьте вот какую черту: Ремизов фатально неспособен изобразить какое-нибудь движение вперед, какое-нибудь развитие, созревание чего бы то ни было - чувства или события; всякое нарастание явлений, всякая эволюция для него непередаваема: его романы топчутся на одном месте, и все у него «вдруг», и все идет по кругу, уходит и вновь ворочается, кружится, кружится без конца. Это мировое кружение «рвотных, блевотных, тошнотных» сил - есть единственная тема Ремизова, - и здесь он, повторяю, полновластный хозяин, «маэстро», неоспоримый властелин, и отсюда все его победы на своем трудном художественном поприще.

IV


И вдруг - вы слышите? - восклицание:

- Господи, просвети нас светом твоим, солнечным, лунным и звездным!

Это молитва, и это тоска, но кто и зачем здесь молится, в этом царстве «рвотных, блевотных, тошнотных» сил? И послушайте: молитва не прерывается:

- «Земля обетованная!..»

«Крылья мои белые, тяжелые, вы в слипшихся комках кровавой грязи...»

Кто-то тоскует, и кто-то зовет:

- «Боже мой, Боже, для чего ты меня оставил?»

И кто-то отчаивается:

«Нет, не приходит Тот, светлый и радостный, не говорит скорбящему миру: мир вам!»

Кто же это молится - так поэтично, - в дурманящем мире Ремизова?

Это поразительно, и это страшно важно: оказывается, молятся те самые дети, которых такими негодяями вывел Ремизов, те, что кормят товарищей куриным пометом и крысу поливают кипятком. Это они, озлобленные, тоскуют о какой-то святости, и для того, чтоб уйти куда-нибудь из этого «блевотного царства», стучатся во всякие двери, и либо влюбляются в проститутку («Пруд»), либо убегают в Америку («Мымра»), либо колдуют лягушечьей лапкой («Часы»), либо мечтают о каком-то бумажном слоненке, как о символе счастья, о символе освобождения из-под власти змеи Скарапеи, которая захватила и кружит бедную детскую душу («Слоненок»).

И эта тоска не выдуманная, не беллетристическая тоска; из нее, как из цельной глыбы, созданы лучшие вещи Ремизова, - хотя бы тот же самый «Слоненок», где душевное томление крошечного приготовишки передано с изумительной силой.

«Да есть ли она, есть ли дверь наружу?» - Этот вопрос точит всех героев Ремизова, и всех их «зовет из ада непорочный какой-то образ», какая-то «Прекрасная Дама», как принято теперь говорить, и они все, как Атя в «Мымре», зовут ее и клянутся ей:

- «Царевна моя, я с тобой вечно». (Песнь песней: «Приди ко мне»!)

И кто же виноват, что Прекрасная Дама - вдруг оказывается больна нехорошей болезнью - «синекрасные струпья, запах гниения и мази», - и влюбленный в нее гимназист вдруг слышит от товарища на большой перемене:

- Маргаритка - сволочь: Кукина болезнью наградила, сволочь.

И гибнут, гибнут люди у Ремизова, обманутые этой Царевной Мымрой и попавшие в лапы к Скарапее: гибнет герой «Нового Года», гибнет Певцов из «Серебряных ложек», гибнет «Музыкант», гибнет Атя из «Мымры», гибнут все и вся в «Пруде», и душа их не закаляется от страданий, а тоже гибнет, навеки, - и, заметьте! - их гибель и их тоску Ремизов переживает, как свою. Он тоскует их тоскою и жалуется их жалобами. В своих романах и повестях он недаром вдруг бросает рассказывать - и начинает молиться - о спасении своих героев. Да в сущности один только у него герой и есть: Коля из «Пруда», Костя из «Часов», Павлушка из «Слоненка», Кудрин из «Нового Года», Атя, Певцов, Музыкант, все одно и то же лицо, - и все его повести, что это, в сущности такое, как не дневник замордованного жизнью человека? И вся сила Ремизова - в этой «замордованности», - и если он лучше всех умеет кружить нас в яростной пляске «блевотных сил», - то это потому, что «блевотные силы» кружат его самого; он жрец, потому что он жертва; его чадное, угарное искусство трагично насквозь, и как бы вы к этому искусству ни отнеслись, вы должны уважать его: оно рождено молитвой.

«Земля обетованная!

«Крылья мои белые, тяжелые, вы в слипшихся комках кровавой грязи».

И это в Ремизове мне дороже всего; а все остальное отсюда.

V


Кроме переименованных книг, у Ремизова много работ по фольклору: апокрифы, мифы, народные сказки, «Посолонь», «Что есть табак», «Лимонарь», - и что о них думать, я не знаю: один критик нашел в них какой-то «синий трепет ужаса»1, а другой, напротив, бегство от ужаса к хрустальной чистоте и простоте (К. Милль, в журнале «Лебедь» 1908, II). В русских апокрифах я смыслю мало и судить о них не могу - да и кому они сейчас надобны. Во всех книгах Ремизова мне важно совсем другое: повесть об одном раздавленном таракане, и этой заметкой я хотел показать, что Ремизов только о нем и пишет.

Не мифотвор мне в нем нужен, а тошнотвор!

Бедное насекомое, - прилипло к полу и в предсмертном бреду смешно шевелит усами, но не петь же ему в самом деле, соловьем. Винить ли Ремизова, что он не словословит, как Вордсворт и не безумствует, как Суинберн, а умеет только липнуть к загаженному полу какой-то угарной кухни и тоскливо шевелить усами?

Кто знает, может быть, в этом шевелении усами весь его протест и вся его молитва - и если прав поэт, сказавший недавно:

Быть может, все в жизни лишь средство
Для ярко-певучих стихов, -

то почему же таким средством не оказаться сапожищу дворника Кузьмы, раздавившему бедного таракана.

К. Чуковский

1 Макс Волошин в «Руси», 1907, № 95.

Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования