ИС: Речь, № 153
ДТ: 01.07.1907

"Остерегайтесь подделок!"

(Анатолий Каменский. Рассказы. Т. I. СПБ. 1907)

I

В русскую литературу постепенно внедряется почти неведомое ей начало — стиль.

Едва ли не впервые приходим мы к стилю, как явлению типическому, общественному, осуществляющемуся без индивидуальных напряжений. Кажется, близок конец той особенности русского языка, почитаемой многими за его преимущество, что на нем еще очень трудно писать, что у него нет еще традиционных форм, что он еще нисколько не владеет писателем, а требует, чтобы писатель владел им.

Правда, именно теперь в русской литературе замечается небывалое стремление к чужим, экзотическим, заимствованным стилям, но этот культ всех, каких угодно стилей не свидетельствует ли о жажде и предчувствии одного, органического, своего?

Стилизация не преддверие ли стиля?

Нет ни одного типичного для нашей эпохи художника, который не был бы стилизатором. Валерий Брюсов в «Весах» ведет сейчас роман «Огненный ангел», музыкой речи и жестами мыслей воссоздающий стиль германского XVI века. М. Кузмин тонко пародирует стиль французского XVIII века в своих «Приключениях Эме Лебефа». А. М. Ремизов в «Лимонари» обрабатывает стиль русского апокрифа. Вяч. Иванов в альманахе «Оры» дает целый ряд сонетов в стиле итальянского возрождения и т. д.

И знаменательно, что такое стремление к выражению своего личного пафоса, своей личной лирики в стиле чужих, посторонних жизнеощущений появилось у русской литературы именно теперь, когда читатель больше всего требует от нее искренности, жертвы, молитвы.

Выразителям нашей эпохи словно не хватает каких-то сил жить в духе и стихии этой эпохи, они словно отрекаются от нее; характерно, что, когда в прошлом году лучшие литераторы и художники решили посрамить русское правительство и собрались для этого в сатирических журналах «Жупел» и «Адская Почта», то они никак не сумели сделать это иначе, чем при посредстве стиля Louis XIV, лубочного стиля, фламандского стиля и даже византийского иконописного стиля.

Стилизация — это testimonium paupertatis1 искусства, и нет ничего удивительного, что именно теперь, в пору напряженной стилизации, у нас совершенно нет стиля. Этим и характеризуется наша эпоха, но это и служит залогом и обещанием близкого его зарождения в недрах родной культуры.

II

Нужно признаться, что, так называемый new style2, стиль модерн, декадентский стиль успел уже отойти в прошлое.

Русское декадентство было плодотворнее, чем об этом думали: оно дало нам Бальмонта, Брюсова, Мережковского, Сологуба, но культуры, но традиций, но стиля оно не дало нам никаких. Нельзя же назвать культурой тот разлив плоского, вульгарного декаданса, который захватил и архитектуру замоскворецких домов, и кафешантанные мелодии, и обложки поваренных книг.

Покуда то, что зовется декадентством, не растворялось в нашем быту, а стояло особняком, нося все следы высокой чужой культуры, — оно было чрезвычайно ценно. Но стоило ему войти целиком в наш обиход и отразиться на вывесках ресторанов, на дамских прическах, на запонках и кушетках, стоило артистам Александринки, вместо «Белого покрывала», задекламировать Бальмонта, а Каменноостровскому проспекту покрыться декадентскими зданиями, — как снова обнаружилась опять-таки вся несостоятельность русской культуры, ее неумение справиться с этим богатым и пышным духовным достоянием —

Of those who were older than we,
Of many far wiser than we3.

В старину было принято брюзжать на так называемых декадентов за то, что они — наносное явление. Теперь, напротив, нужно признать, что только питание чужой культурой, у которой в прошлом было готическое средневековье, была стильная латинская образованность, был Чосер и да Винчи — и, что важнее всего, было общественное мнение, и устойчивая преемственность социальных идей, — сделало русских декадентов достойными наследниками истинных творцов в области русского слова.

Стоило декадансу стать явлением русским, всосаться в русскую почву, как начался декаданс декаданса. Он, между прочим, выразился в том, что формы его с чрезвычайной легкостью усвоились теми, кто совершенно лишен философских и психологических его предпосылок. Многие писатели другой общественной полосы, выработанные под влиянием совсем других идеалов, традиций и образцов, стали за последнее время культивировать декадентский стиль, и это с несомненностью свидетельствует об упадке этого стиля.

Г[-н] А. Серафимович, из «Сборников знания», стал писать так:

...«Потух смех... Настала звенящая тишина, и все больше заполнялась звуком шагов... Исчезло пространство смерти, затопленное бесчисленными черными рядами... И растворилась серая преграда в бесконечно чернеющих рядах, как скатившийся с кремнистого берега гранитный валун в набегающих волнах... Отвернувшись, опустил саблю офицер, ненужную, холодную. Глупо глядели пулеметы» («Похоронный марш»).

И темп, и расстановка слов, и эпитеты — все взято у декадентского ритуала; есть даже «звенящая тишина» и «потухший смех».

Форма декадентская, а ощущения, которые выливаются в эту форму, самые вульгарные, нисколько не утонченные и столь же подходящие к этим формам, как подходили — ну хотя бы Репнину и Шереметеву саксонские венгерские камзолы, напяленные на них Петром.

А между тем, не только у г. А. Серафимовича, но у большинства литераторов этой группы: у Семена Юшкевича, А. Лукьянова, Евг. Тарасова и др. — замечается пользование формой того, что по существу им чуждо и даже враждебно.

Так некогда романтизм, придя в Россию, нашел в ней раньше всего Хлестакова и обогатил его словарь «сенью струй» и «пламенем в груди». Ну какой же, спрашивается, Хлестаков — романтик?

III

Но стиль уже идет, культура языка уже близится, — и тому есть несколько знамений.

Первое — все стали чрезвычайно хорошо писать, бездарные почти так же хорошо как даровитые. Второе — все слова, все эпитеты удешевились и как-то перестали производить впечатление. Третье — литература все больше раскалывается на утонченную для «господ» (например, «Весы», «Шиповник», «Оры» и т. д.) и на обыкновенную для «публики попроще» (например, «Знание» и др.), что явно не может долго существовать в такой демократической стране, как Россия; должны быть найдены общие формулы стиля, языка, переживаний, покрывающие обе расколовшиеся группы; таков был до настоящего времени язык Л. Андреева, но это опять-таки язык отдельного лица, а не культуры.

Культура писательского слова, давшая, например, возможность такому малодаровитому поэту-фельетонисту, как Ростан, производить впечатление оригинального и могучего таланта, позволившая бессильному Конан-Дойлю стать популярнейшим писателем своего времени, проникает, наконец, и к нам.

Показателем этого является хотя бы недавно вышедший том рассказов г. Анатолия Каменского, ясно обнаруживающий, до какой степени культура писательского слова может помочь литератору, у которого нет за душой ни мыслей, ни чувств, ни образов, казаться даровитым, глубоким, утонченным и поэтическим.

Для этого у современной писательской культуры есть целый ряд средств, которыми осторожно и умно воспользовался г. Каменский.

Книга его — драгоценный материал для исследования фальсификации творчества.

В сущности, если снять с книги весь довольно большой, но легко снимаемый пласт посторонних культурных наслоений, то под ними останется целый ряд хорошо рассказанных анекдотов.

Мы найдем там анекдот о том, как одна благовоспитанная дама принимала гостей совершенно голая, в золотых туфельках — и, когда гости плакали и страстно тянулись к ней, угощала их яблоками («Леда»).

Или анекдот о том, как к другой даме в черном наивном платье подошел незнакомый мужчина и после первых приветствий сказал:

— Я бы хотел видеть вас голой!

После чего она предложила ему разыграть себя в карты с другим мужчиной, когда он проигрался, то в наказание отправился к законной своей жене («Игра»).

Или анекдот о том, как двое приятелей, художник и чиновник, стали по ночам посещать чужие дома и издеваться над хозяевами, которые забывали послать за дворником («Белая ночь»).

Или анекдот о том, как один офицер, по дороге из Петербурга в Саратов, изнасиловал четырех женщин самого разнообразного общественного положения, начиная от курсистки и кончая женой священника.

Г. Каменский — культурный человек, и ему не улыбается слава Балакирева. Он, культурный человек, знает, что искусство должно быть освящено высшими идеальными целями — и принимает все зависящие от него меры, чтобы придать эти цели своим анекдотам.

Леда не просто голая женщина, а голая женщина с высшей идеальной целью. Она жаждет свободы и посрамляет буржуазию. Выйдя к ошеломленному гостю нагишом, она целые три страницы занимает такими тирадами:

— «Запрятали тело в полотняные мешки, опошлили его альковом, сделали предметом запретного низменного любопытства... Я презираю вашу отвратительную комнатную любовь с ее приспущенными фитилями ламп, презираю ваш узаконенный прозаический разврат» и т. д.

Словом, с одной стороны анекдот, а с другой — философия, протест, переоценка этических ценностей.

Мужчина в анекдоте «Игра», говорящий незнакомой женщине, что он хотел бы видеть ее голой, тоже делает это оттого, что жаждет свободы, стремится «отбросить» «избитые слова, подходы, условности», а те анекдотические люди, которые ходят по чужим квартирам, этим самым, оказывается, протестуют против «искусственных перегородок между людьми», против «нелепого чувства стыда», во имя «сближения человека с человеком».

С одной стороны, будто бы анекдот, а с другой — посрамление буржуазии, а с третьей — романтическая мечта о каких-то невозможных возможностях, а с четвертой — символ всей человеческой комедии — вот к чему приводит даже рассказчика анекдотов осмотрительное и умелое пользование всеми средствами писательской техники, обладание небольшими культурными приемами повышения, понижения голоса, умолчания, распределения эпитетов, изящество поз и т. д.

У писателей подобного рода — самосознание превалирует над другими сторонами души. Здесь, говорят они, у меня будет лирика, здесь вздох о бренности бытия, здесь эффектная риторика о тупости мещанства. Г. Каменский умудрился выказать столько осмотрительности, что позаботился даже о гуманистическом оттенке своего творчества: всякий анекдот сводится у него, в конце концов, к тому, будто этого анекдота возжаждал маленький, придавленный жизнью человек, которому хочется бунта, хочется именно невозможных возможностей: хождения по чужим квартирам, посещения «интеллигентных» домов терпимости («Почтенный дом»), встреч с голыми женщинами, столкновения с крупным своим начальством на романтической почве («На даче») и т. д. Он сумел сделать так, будто анекдоты эти его интересуют именно как яркие просветы в тусклой обывательской жизни его героев.

Словом, обо всем подумал г. Каменский, все предусмотрел, и если культура может научить человека фальсификации даже вдохновения, даже бунтовщичества, даже мечты, — культура великая вещь, и ее приход можно только приветствовать...

Но да минет нас чаша сия!

Корней Чуковский

1 Свидетельство о бедности (лат.).

2 Новый стиль (англ.).

3 Тех, кто был старше нас / И намного мудрее, чем мы (англ.).

Вернуться к оглавлению страницы



Яндекс цитирования