ИС: Чивер Д. Исполинское радио, М. С. 5-12.
ДТ: 1962 г.

Джон Чивер

I


Многоэтажный, вполне комфортабельный дом в одном из лучших кварталов Нью-Йорка. И жильцы в этом доме солидные: зажиточный, почтенный народ.

Но стоило вглядеться в них писателю Чиверу, и куда девалась вся их почтенность и чинность!

Оказалось, что в каждой квартире, в какую ни глянь, – скареды, воры, лицемеры, семейные деспоты. Чивер в рассказе «Исполинское радио» разоблачает их одного за другим. Оказалось, что вот эти только что украли драгоценный бриллиант. «Мистер Осборн бьет свою жену, миссис Осборн... Они уже два часа ссорятся, а сейчас он ее избивает». А «миссис Хендрикс устраивает сцены мистеру Хендриксу за то, что его собираются уволить... А девушка, которая ставит все время «Миссурийский вальс», – просто шлюха...»

Впрочем, есть и среди них одна праведница. Это – миссис Уэсткот, проживающая на двенадцатом этаже в том же доме. Для нее невыносимо тяжела их бессовестность.

«Жизнь ужасна, гнусна, омерзительна! – с возмущением восклицает она, когда по какой-то нелепой случайности ей привелось разглядеть под благопристойными масками этих людей их злобные, вульгарные и жадные лица. – И вечно они ссорятся друг с другом... И сходят с ума из-за денег».

Но Чивера не так-то легко обмануть. На самой последней странице оказывается, что эта благородная праведница, так горячо ненавидящая всякое зло, нисколько не лучше других: до нитки ограбила родную сестру.

Таков мир, изображаемый Чивером. Он в этом мире свой: знает его досконально. Конечно, «Исполинское радио» – шарж: не может быть, чтобы в громаднейшем доме все жители, все до единого, были пошляки и пройдохи. Почему бы в самом деле на одном из его этажей не поселиться поэтичной, мечтательной Этель, героине рассказа «Брак», которую тот же Чивер изобразил такими мягкими красками?

Простосердечная Этель, словно созданная для высоких душевных порывов, непременно восстала бы против этого душегубного мира, если бы он в два-три года не вытравил из нее все человеческое, превратив ее в слепую машину для точного выполнения семейных обязанностей: в таком-то часу она одевает детей, в таком-то чистит подсвечники, в таком-то готовит обед – и так далее, до последнего дня своей жизни. И когда внезапно на Этель налетает любовь, Этель шарахается от нее как от бури.

А дети? С великим мастерством изображает Джон Чивер в «Приключении на Саттон-плейс» светлую душевную жизнь прелестной Деборы, еще не достигшей трех лет. Нужно быть очень сильным художником, чтобы создать такой верный (и такой обаятельный!) образ ребенка. Но уже на первых страницах Чивер убеждает читателя, что тот мир, где живет Дебора, не может не искромсать ее душу. Чуть не в пеленках узнала она от своих вечно нетрезвых родителей такие слова, как выпивка, похмелье, коктейли. Опыт всей ее младенческой жизни привел ее к твердой уверенности, что коктейль и есть та ось, вокруг которой вращается все существование взрослых. Когда, перелистывая детскую книгу, она видит там на картинке стаканы и чашки, она не сомневается, что в них налит коньяк или ром. Ни от отца, ни от матери за всю свою короткую жизнь она не слышала ни единого не пошлого слова.

Все эти люди не только бессовестны, но и глубоко несчастны. Они измучены жизнью, изнервлены и действительно «сходят с ума из-за денег». Почти в каждом рассказе их бытие определяется долларами.

В «Городе разбитых надежд» то и дело раздаются слова:

«Сто тысяч на бочку и до четырехсот тысяч в случае успеха...» «Мы должны один миллион девятьсот пять тысяч долларов» и т. д., и т. д., и т. д.

В рассказе «Клад» автор с первых же строк сообщает, что его герои Ральф и Лора охвачены всепожирающей мечтой о наживе, и весь рассказ есть в сущности подробный отчет о финансовых операциях Ральфа.

В рассказе «Брак» человеку грозит полный разрыв с женой, но он долго не обращает на это никакого внимания.

«Я, – говорит он, – вечно поглощен необходимостью зарабатывать все больше и больше денег», — и для сердечных тревог у него уже не хватает души.

Ему вторит герой «Исполинского радио»:

«Скажу тебе честно, наши денежные дела меня очень и очень волнуют. Я совсем не уверен в завтрашнем дне. Никто в нем не уверен... Дела мои сложились хуже, чем я ожидал, и теперь уже вряд ли поправятся».

Когда ребенок заявляет, что ему ненавистна та школа, куда родители посылают его, мать приводит ему аргумент, который в ее глазах неотразим:

«Мы заплатили восемьсот долларов, чтобы поместить тебя в эту школу, и ты пойдешь туда, хоть умри!»

А когда в «Приключении на Саттон-плейс» кто-то упрекает беспутных родителей, что они невнимательны к своей маленькой дочери и совсем не заботятся о ее воспитании, мать девочки спесиво отвечает:

«В банке на ее имя лежит восемь тысяч долларов», – и совершенно уверена, что этим ответом она вполне опровергла всякие обвинения в дурном воспитании ребенка.

II


Вообще у Чивера это любимая тема: как в горячке наживы гибнут человеческие души, как сквозь унижения, неудачи, обиды люди приходят к неминуемому краху, разбивающему все их надежды на счастье.

К этому краху писатель подводит их медленно, шаг за шагом, этап за этапом. Очень редко его внимание сосредоточено на каком-нибудь одном эпизоде, как это бывает в коротких рассказах у Мопассана, у раннего Чехова, у Хемингуэя и Селинджера.

Почти каждый рассказ Джона Чивера заключает в себе целую цепь эпизодов, следующих один за другим – порою на протяжении нескольких лет.

Такие рассказы, как «Дети», «Жестокий романс», не выдвигают на первое место какой-нибудь отдельный момент из жизни тех или иных персонажей, а дают всю их биографию, всю целиком, – от ранней юности до самых седин.

Если же случится писателю избрать для рассказа всего лишь один-единственный день из жизни какого-нибудь одного человека, он опять-таки показывает весь этот день с утра до вечера, регистрируя по порядку одно за другим все события, происходившие с тем человеком, все его мысли, поступки и чувства.

Здесь излюбленный метод Чивера, особенно ярко сказавшийся в таких новеллах, как «Рождество», «Управляющий». Здесь своеобразие его литературной манеры.

Такую же непрерывную цепь эпизодов, на этот раз охватывающую несколько дней, мы наблюдаем в новелле «Город разбитых надежд». Одно звено цепи здесь плотно примыкает к другому, такому же, в строгой последовательности, и все они равны между собой. Чивер подробно регистрирует все, что случилось в течение этих нескольких дней с неким наивным и доверчивым Эвартсом, приехавшим в Нью-Йорк за богатством и славой.

Те же злые силы, что бушуют в «Исполинском радио», закружили его бешеным вихрем, шваркнули о мостовую, и в целом городе не нашлось человека, который пожалел бы его и не попытался бы извлечь из его катастрофы какую-нибудь бесчестную выгоду.

Но изменится ли хоть что-нибудь в этом погибельном мире, если чудеснейшим образом все эти люди вдруг под веселую руку станут мягкосердечны и милостивы?

Нет, отвечает Чивер. Из-за этого азарта филантропии жизнь станет еще более тяжкой.

Эту истину Чивер доказывает своим блистательным гротеском «Рождество». Вдруг обитатели того самого дома, который мы знаем по «Исполинскому радио», в один-единственный день решают сделаться добряками – душа на распашку! – и осыпают своими щедротами бедняка, замученного многолетним трудом. Из всех квартир на него сыплется такое множество даров, что в конце концов он гибнет от их изобилия, – и его выгоняют на улицу.

Несчастный очень хорошо понимает всю цену этого ажиотажа гуманности. Когда одна из обитательниц дома говорит ему задушевнейшим голосом: «Я очень сочувствую вам, Чарли. Я тоже, как и вы, без семьи и тоже одинока, как вы...» – это «тоже» не вызывает у него умиления.

«Все же, – говорит он себе, – у нее десять комнат в квартире, прислуги три человека, денег, бриллиантов – горы!.. А какие ей подают обеды и ужины! Еда, которую ее кухарка выносит каждый день на помойку, составила бы целое пиршество для ребятишек, живущих в трущобах».

С искусством и тактом большого художника Джон Чивер представляет читателю этого жалкого парию отнюдь не образцом добродетели. Стремясь к наиболее точному воспроизведению жизни, Чивер изображает ее во всей сложности: в психике его персонажей почти всегда совмещаются самые противоречивые качества; люди живут у него на страницах по законам своего естества, а не по какой-нибудь заранее составленной схеме. И пусть никто не смущается тем, что, повествуя о них, он словно стоит в стороне, со спокойным и даже равнодушным лицом, что голос его ровен, бесстрастен и сух. Это бесстрастие – мнимое. Нужно только привыкнуть к его литературной манере, и гуманистический строй его мыслей станет ясно ощутим и понятен.

Манера его не нова. Как все его великие предшественники, создатели стиля короткой новеллы (short story) XIX и XX веков, он насыщает очень большим содержанием всякую мельчайшую деталь повествования и от своего читателя требует повышенной зоркости ко всякой детали.

Хочет он, например, показать, что некое театральное агентство, расположенное в роскошных палатах великолепного здания, – жульническая, прогоревшая фирма. Для этого он считает совершенно достаточным вывести на одно мгновение секретаршу агентства, которая ни с того ни с сего спрашивает у неопытного молодого клиента, пришедшего сюда за советом и помощью: «Может быть, вас интересуют свежие яйца?»

Вот, значит, до чего обнищала эта хваленая фирма: ее служащие вынуждены подрабатывать грошовой торговлей.

Беглая, как бы случайная фраза, но она определяет весь дальнейший сюжет. Читателю становится ясно, что начинающий автор пришел не туда, куда нужно, и что с ним непременно случится беда («Город разбитых надежд»).

А когда Чиверу понадобилось изобразить вздорную, легкомысленно-порочную женщину, он сообщает, опять-таки в двух-трех словах, что, услышав фамилию одного человека, женщина задумывается: где же она слышала эту фамилию? – и наконец вспоминает: да ведь это мой бывший любовник! И единственное, что запомнилось ей об этом любовнике: он сам себе пришивал пуговицы да подавал ей завтраки в постель. Все остальное давно уже выветрилось: какой это был человек и за что она полюбила его, – все забыла пропащая, опустошенная женщина, у которой погибельный мир отнял все – даже воспоминания («Приключение на Саттон-плейс»).

Такое же большое содержание таится в крошечной детали из биографии Этель, героини рассказа «Брак». Она получила блестящее образование во Франции и привезла на родину университетский диплом, который оказался совершенно не нужен. Ее муж вспоминал через несколько лет, что, едва она вышла замуж, она «повесила было свой диплом над кухонной раковиной, но шутка скоро приелась и, – прибавлял он, – куда с тех пор девался этот диплом, я не знаю».

Эти беглые слова ее мужа о дипломе, повешенном на кухне для шутки, означают, что тупой бизнесмен не понимает душевных запросов жены и что в той обстановке, в которой очутилась талантливая, умная женщина, она обречена на духовную смерть.

И в рассказе «Управляющий» – такой же многозначительный штрих: идиллической провинциалке мисс Кулидж за все двадцать лет ее жизни в Нью-Йорке «один раз даже посчастливилось увидеть своими глазами персидского шаха». Одной этой строчки довольно, чтобы перед нами возникла домоседка с узким кругозором, живущая в Нью-Йорке, как в колодце.

Или вспомним, как определился для нас весь мистер Феллоуз в рассказе «Клад», когда мы, впервые познакомившись с ним, увидели, что он, в ком мы ожидали найти создателя чудесных химикалий, пытается вывести обыкновенным бензином пятна со своего старого галстука.

Герой рассказа ищет этого Феллоуза по всему городу, словно спасителя, возлагая на него горячие надежды, а он, оказывается, до того обнищал, что новый галстук для него – недоступная роскошь.

Чивер неистощим в изобретении таких многоговорящих деталей. Здесь проявляется его бесценное качество – юмор. Не столько юмор лиц и характеров, сколько юмор ситуаций, доходящий иногда до гротеска.

III


Джон Чивер родился в Массачусетсе. Ему около 50 лет. Он очень плодовитый писатель. Им написано больше сотни рассказов. Первый из них появился в печати, когда Чивер был шестнадцатилетним подростком. С тех пор он усердно сотрудничает во многих изданиях, главным образом в журнале «Нью-Йоркер». За сатирический роман «Уопшотская хроника» (1956) он получил премию Национального Института литературы и искусства. Первый сборник его рассказов называется «Как живется некоторым людям» (1943), последний – «Некоторые люди, места и предметы, которые не появятся в моем ближайшем романе» (1961).

Работает Чивер во многих жанрах, пробуя всевозможные стили и далеко не всегда предъявляя к себе высокие идейные требования. Многие его рассказы, особенно в последнее время, имеют чисто развлекательный характер. Например, «Смерть Жюстины», открывающая его новую книгу, – умело рассказанный пустой анекдот о том, какая произошла забавная путаница с погребением 80-летней старухи из-за глупых полицейских законов. Напечатанный там же рассказ «Герцогиня» – экзотическая биография (опять биография!) одной знатной и богатой итальянки, которая, прожив очень своеобразную и бурную жизнь, вдруг на последней странице выходит замуж за голыша-англичанина Смита, испросив благословения у «его святейшества» римского папы.

Все такие рассказы – приятное чтиво, и только. Очевидно, сознавая, что эта дорога заведет его в тупик, Чивер объявил в самом заглавии книги, что больше он не станет писать о таких «людях, местах и предметах».

Лучшее из всего им написанного сосредоточено, насколько мы можем судить, в предлагаемой советским читателям книжке рассказов, входящих в его сборник «Исполинское радио» (1953).

Корней Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования