ИС: Правда
ДТ: 10.07.1934 г.

Засекреченный Пушкин

1


Граф Нулин ложится спать. Лакей раздевает его и приносит ему к самой кровати графиню.

Комфортно жилось в старину феодалам!

Правда, в прежних изданиях Пушкина графу Нулину приносили всего лишь графин. Но в новом издании, вышедшем в Гихле, он зажил гораздо шикарнее (стр. 54).

Вообще, новое издание богато сюрпризами. В нем, например, древние мудрецы и философы скопом обращены в христианскую веру. До сих пор они появлялись у Пушкина с какими-то языческими свитками. Теперь же, по воле Гихла, эти свитки заменились истинно православными свитками (стр. 339).

Польза от такого освежения пушкинских текстов сомнительная. Недавно, как известно, т. Калинин в беседе с начинающими колхозными авторами советовал им учиться у Пушкина. Не удивляйтесь же, если эти юные авторы станут изъясняться примерно такими словами:

Реж, пародая, – Совсе для чвуства подбочас.

Или:

Значённых, явств, хот не хот Юридивый колчиш.

Ибо такой орфографии придерживается новое издание Пушкина (А. Пушкин. Сочинения. Пятое издание. Стр. 49, 11, 129, 146, 167, 186, 188, 193).

А если молодые писатели вздумают по этому изданию учиться у Пушкина ритмике, их стихи неминуемо превратятся в заскорузлую прозу, ибо Гихлом приняты специальные меры, чтобы Пушкин утратил свою музыкальность. Одна из этих мер заключается в том, чтобы вклинивать в пушкинский стих какую-нибудь отсебятину. И если, например, у Пушкина сказано:

Я предлагаю выпить в его память!

Гихл печатает:

Я предполагаю выпить в его память!
(Стр. 207.) Если у Пушкина сказано:

Как сткло булат его блестит, –

Гихл печатает:

Как стекло булат его блестит.
(Стр. 59.)

И при помощи такого простого примера пушкинские ямбы превращаются в тумбы.

Впрочем, Гихл применяет и противоположный прием: от какой-нибудь стихотворной стопы отсекается нужный слог, и этот изувеченный стих начинает хромать, как безногий:

Иль (!) равно для всех она была
Душой (!) холодна (?). Увидим ниже… (Стр. 74.)

При помощи такого приема испорчены и «Анджело», и «Домик в Коломне», и «Скупой рыцарь», и «Каменный гость», и особенно «Борис Годунов».

А чтобы окончательно испакостить Пушкина, из текста выбрасываются не только отдельные слоги, но целые строки (например, в «Полтаве» на стр. 59, в «19 октября» на стр. 273).

Похоже, что всю эту книгу сварганили пьяные, которые утратили даже способность считать.

Они, например, называют это издание пятым, между тем как еще в 1930 году вышло шестое издание. Вслед за двадцать третьим примечанием к «Полтаве» они тотчас же печатают сорок второе (стр. 64).

И если у них сказано:

– Смотри правый столбец, –

это значит, что нужно смотреть левый (стр. 521).

Словом, если бы нам в Москвошвее изгадили таким же манером штаны, мы завопили бы от обиды и злобы, а когда государственное издательство коверкает Пушкина, мы взираем на это с величавым спокойствием.

2


В этой уголовной неряшливости виноваты отнюдь не редакторы. Виноват исключительно Гихл, который только что таким же манером испортил «Полное собрание стихотворений Некрасова», а теперь принялся и за Пушкина. Редакторы тут ни при чем. К Пушкину отнеслись они с непревзойденной любовью и благоговейно воспроизвели его тексты, причем исправили немало ошибок, накопленных другими редакторами.

Правда, читателю от этого нисколько не легче, потому что к читателю редактора строги до крайности. Обижают его чуть не на каждой странице.

– Это за что же? – удивляется он.

– А это за то, что ты неуч. Не знаешь по-латыни, не говоришь по-французски, не понимаешь по-итальянски, не читаешь по-английски.

– Но разве для академиков издаете вы Пушкина? Ведь издание у вас популярное… для широких читательских масс…

Но те только смеются в ответ и потчуют читателя такими сентенциями:

– Ля сотто джорни нубилози э брави насче уна дженте а кун ль᾽ мурир сон холе.

– Хо кредуто… Хо сентито… ля востра экчеленца… ни оарловера…

– Ды пауэр энд ды глори ов ды уор.

– Муза глорнам коронат, глориаквэ музам.

Бедный читатель глядит на страницы, как баран на новые ворота, ибо кто же расшифрует ему все эти нубилози и глори?

Вот в «Борисе Годунове» одна сцена сплошь заполнена французскими и немецкими фразами, вот Пушкин цитирует в подлиннике Петрарку, Уордсуорта, Шатобриана, Горация, Байрона, Неккера, Андре Шенье, но никакой помощи в этом деле от Гихла не жди. Не знаешь языков, не суйся к Пушкину!

3


И не только иностранных речений, но вообще ни единого непонятного слова не желают объяснять в этом популярном издании. Пусть читатель заблудится в Пушкине, как в дремучем лесу, – Гихл глядит и злорадствует:

– Ага, ты не знаешь, кто такой Аристипп, кто такой Альгаротти, кто такой Доу Эсквайр! Ага, ты никогда не слыхал о Гюльнаре, Керере, Ипокрене, Каксне, Эрмини, Клии! Ты даже не способен угадать, что такое «персией наследник», что такое «фернейский крикун», «айдесский бог», «фригийский край», «русский Геснер», «скептический Бель»! Уходи же отсюда, мой милый, потому что тебе здесь не место.

И Пушкин, который мог бы быть для миллионов читателей радостью, встает перед ними, как груда неразгаданных ребусов.

Эти читатели хотят, например, познакомиться с политическими стихотворениями Пушкина. Они берут прославленную «Вольность» и застревают на второй же строке:

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!

Что это за Цитера? И что за царица? И почему она слабая? Ответов нет, и читатели с надеждой устремляются к следующему стихотворению, к «Кинжалу», но и там с первых же строк перед ними встает такой же утыканный гвоздями забор:

Лемносский бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды.

Лемносский бог? Немезида? И в конце концов читатели обращаются вспять перед столь непреодолимой преградой.

4


Спрашивается: кому нужен такой засекреченный Пушкин? Где у нас в СССР те читатели, которым может быть адресовано это массовое, популярное издание?

Даже имена современников Пушкина скрываются, как некая военная тайна. Тут конспирация строжайшая. Чуть не на каждой странице читаешь: «Ответ Ф.Т.***» (три звездочки), «К Яз***» (три звездочки), «К Б***» (три звездочки), «К. ***» (три звездочки) и т.д.

От этой конспирации стихи Пушкина превращаются в неудобочитаемый шифр. Извольте произнесть вот такую строку:

Чтоб подоспел *** **** (стр. 292).

Или

И блеск *** и прелесть *** (стр. 295).

Засекречены не только люди, но и местности:

«Я в губернии ***»… «В те дни как Пр*** поле»… «Ни муз, ни Пр…, ни Харит» (стр. 288, 299, 307).

Правда, где-то на задворках некоторые из криптограмм расшифрованы, но, во-первых, почему мы должны отправляться за ними на задворки, а во-вторых, какая нам выгода знать, что семь звездочек это Михайла Каченовский, а три звездочки Александра Алябьева, если нам не сообщают при этом, кто они были такие?

И, кроме того, будь ты хоть семи пядей во лбу, тебе никогда не дознаться, кого Пушкин именует Видоком, а кого Лукуллом, а кого лордом Мидасом, а кого покорителем Тавра. И что такое Мак Адам и Мак Ева, и –

Кто на снегах возрастил
Феокритовы нежные розы.

Обо всем этом Гихл надменно молчит, ревниво оберегая наследие Пушкина.

5


Вся эта мрачная история произошла оттого, что редакторы возымели простодушную мысль воспроизвести – в исправленном и дополненном виде – то старинное издание Пушкина, которое было напечатано при жизни поэта в 1829–1835 годах, то есть ровно сто лет тому назад 1.

А понеже в старинном издании, натурально, не было комментариев, то и в нынешнем не объяснено ни единого слова. И поелику в старинном издании Пушкин обозначил своих современников звездочками, в нынешнем засекречены даже мадам Керн и Прасковья Осипова, урожденная Вульф.

Кому нужно такое издание? Отнюдь не читательским массам. Напечатать бы его в семидесяти пяти экземплярах, и пусть библиофилы наслаждаются им. Ведь публикуют же в Лондоне фотокопии первых изданий Шекспира, где свято воспроизводят и опечатки, и бурые пятна, сохранившиеся на полуистлевших страницах какого-нибудь обветшалого кварто 1594 года.

Но все это гурманство хорошо лишь тогда, когда под рукой у читателя есть десятки других изданий, где поколениями кропотливых исследователей истолковано все непонятное. Таких изданий Пушкина до сих пор в СССР не имеется. Издание Гихла до последнего времени оставалось единственным популярным изданием. И Гихл, из года в год перепечатывая это издание, все-таки до сих пор не почувствовал, что своей подачей текста оно в сущности отгораживает широкие массы от Пушкина.

6


Во всем, конечно, виноваты мы сами.

Говорим: «Классики, классики, учитесь у классиков», а когда с этими классиками делают черт знает что, это считается в порядке вещей.

Никакого общественного контроля над печатанием и редактированием классиков у нас до сих пор не имеется. «Литературная газета» буквально закрывает глаза, чуть перед нею появляется новое издание Тургенева, Лермонтова, или, скажем, Толстого. Когда лет семь или восемь назад вышло первое «Полное собрание стихотворений Некрасова», я, в качестве редактора книги, ждал хоть каких-нибудь указаний со стороны литературоведов и критиков. Но литературоведы и критики молчали, как мертвые. Впоследствии в этой моей двадцатипятилетней работе мне самому удалось обнаружить около полусотни ошибок, но ни одна из них не была мне указана критикой. Как будто книга вышла в Каракумской пустыне. В последнее время выдвинулась группа выдающихся ученых исследователей, таких как Каменев, Оксман, Тынянов, Томашевский, Цявловский, которые в результате героических и упорных трудов подняли искусство редактуры на высоту небывалую, на такую высоту, о которой в былые эпохи мы не могли и мечтать. Где же в нашей критике оценка их заслуг? Где серьезная и плодотворная критика допущенных ими ошибок?

Работа над классиками – работа первостатейной государственной важности, работа, которая закладывает фундамент литературно-художественного просвещения масс, в которой заинтересованы миллионы читателей. Она не должна быть пренебрежена и замолчана. К ней надобно во что бы то ни стало привлечь неослабное внимание литературной общественности.

До революции классики, за двумя или тремя исключениями, издавались хаотично и кустарно. Только в нашу эпоху это дело приобрело тот строго научный характер, которым вообще ознаменованы все пути и перепутья советской культуры. Советский читатель больше всего ненавидит во всех областях дилетантщину, полузнайство, слепую стихийность. Оттого-то и Лев Толстой, и Тургенев, и Салтыков-Щедрин, и Успенский, и даже второстепенный Языков издаются у нас в научном оформлении, при непременном участии специалистов-исследователей.

Но критики упорно замалчивают всю эту большую работу, а незадачливый Гихл до сих пор не умеет организовать ее подобающим образом.

К. Чуковский

1 К счастью, редакторы своей схемы не выдержали и кое в чем пошли на компромисс, но и сейчас по воле этой схемы многие прекрасные стихотворения Пушкина так и не дошли до читателя.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования