ИС: Красная новь, № 1
ДТ: 1936 г.

Поэзия и дисциплина1

I


В детской литературе еще очень недавно господствовала обширная плеяда московских небрежников, которая сделала свое словесное неряшество знаменем.

Во главе этой школы стояли люди талантливые, но производили они почти исключительно брак. То были бракоделы по принципу. Сбивчивая дикция, хромоногая ритмика, тусклые и неестественные рифмы — такова была программа их творчества.

Эти люди рифмовали:

три часа и — электричества,
поработай и — глотка,
австрийцем и — разрядиться,
застав и — застыл,
зову и — организована2.

Огиз охотно печатал в огромном числе экземпляров такие, например, стихи о Первом мая:

У пчел не отнимешь
Их мед и воск.
У Первого мая
Не мало войск3.

Связь между этими двумя предложениями навсегда останется загадочной: почему, если случилась такая беда, что пчелы перестали давать мед и оставили нас без сладкого, почему эту беду надо ставить в параллель с самым утешительным фактом всемирной истории, а именно, с тем обстоятельством, что у пролетариата имеется обширная армия?

Впрочем, в печати уже было указано, что первое двустишие, к счастью, фантастика, ибо спокон веку все наше пчеловодство сводилось и сводится именно к реквизиции у пчел изготовленных ими продуктов.

Но в таком случае, как связать эту явную ложь с правдой о мощи первомайского войска?

Дико видеть под таким шедевром бессвязности почтенное имя Николая Асеева.

Но за связностью Асеев, очевидно, в детской литературе не гонится. Иначе он не писал бы такого:

Не чувствуя
За собою вин,
Отчаянно клювом
Стучит пингвин4.

Ни о каких винах не было речи ни раньше, ни после. Вины (или вина?) не имеют никакой связи с сюжетом. Они понадобились только для рифмы к пингвину. А ритмика этого стишка о пингвине? Что делать ребенку с такой худосочной и немощной ритмикой?

Впрочем, о ребенке эти небрежники заботились меньше всего. Асеев то и дело загромождал свои книги для младшего возраста такими, например, оборотами, как «будучи», «благодаря которым», «имея» и проч.

Между тем он — лучший из лучших, а перелистайте хотя бы писания Софии Федорченко, выходившие в ту пору в Огизе сотнями листовок, брошюрок и книг. После блистательного дебюта в детской поэзии, после фольклорных «Присказок», которые возбудили так много надежд, Федорченко каким-то странным путем сразу вступила в этот цех бракоделов и стала в огромном количестве «выкамаривать» такие стишки:

Ползут жабы.
Ножки тянут (?),
С (?) барабанов
Уши вянут5.

«С таких стихов» уши вяли главным образом у бедных детей, но некоторые педагогические жабы были уконтентованы ими вполне.

А Гурьян? Одно время у нее был болезненный страх перед теми звонкими и точеными рифмами, которые доставляют столько радости детям. Должно быть, такие рифмы казались ей слишком банальными, и она, неплохо владея стихом, нарочно подбирала калек и уродов (см., например, ее «Галу и Мгату»).

Недавно в Детиздате вышли избранные «Песенки» Натана Венгрова6. Натан Венгров является, так сказать, патриархом всей этой группы словесных нерях. Он даже как будто щеголяет неопрятностью своей поэтической речи.

Вот, например, с какими стихами обращается он к подснежнику:

Улыбнись на (?) вечера,
Чтоб смеялось нам (!) с утра.

«Нам смеялось» это по-русски звучит так же, как «мне училось»... «тебе брилось»... «ей купалось»... «нам высморкалось».

И почему, спрашивается, с самого утра «нам будет смеяться», если этот малограмотный подснежник улыбнется на какие-то там вечера?

Или вот другое слово: «тонуть». По-русски тонут не «куда», а «где». По-русски невозможно сказать: «Она утонула в пруд». Между тем у Венгрова читаем:

Солнце тонет в синь (45).

По-русски говорят: не «пОдняли», а «поднЯли» (24). По-русски отвратительно звучат: «воробьята» («воробьенок»!), «чиженька», «коники», «тихоненько», «густосенький» и другие слова, сочиняемые Венгровым с полным презрениям к нормам народной речи.

И что такое слово «тенёк», фигурирующее на стр. 19? Неужели маленькая тень?

Впрочем, одна эта ужасная строчка:

И смылись (!) воробьята (!) —

характеризует весь стиль его книги. Залихватское пренебрежение к слову сказывается в ней буквально на каждой странице:

Двадцать ножек стройных,
Ух, как (!?) беспокойных.

Приходится брать карандаш и исправлять эту книгу, как тетрадку десятилетнего школьника.

Стр. 21. «Плесень любит вырасти». Нужно не «вырасти», а «расти», потому что слово «любить» требует глаголов несовершенного вида.

Стр. 25. («Козлята») «подмигнули хвостики». Слово «мигать» требует не винительного падежа, а творительного.

Стр. 19. «Пенится волна на бережок». Предлог «на» в данном случае требует не винительного падежа, а предложного.

И так далее.

На стр. 45 автор только что написал, что солнышко было теплое, а тут же, через несколько строк сообщает:

Ветка жмется-плачется
От колкого от холода.

Это при теплом-то солнышке! И разве можно плакаться от холода? От холода не плачутся, а плачут. Если же ветке желательно плакаться, пусть непременно плачется на холод, иначе ее могут заподозрить в безграмотности.

II


Хуже всего то, что словесная неряшливость тут нарочитая. Она входит в эстетику автора.

Лет двадцать тому назад (накануне революции, во время войны) страшная раскачка всех старых «основ», в том числе и основ языка, была исторически оправдана, необходима, законна. Но теперь другие времена. Теперь уже прочно заложен фундамент новой тысячелетней культуры. Теперь борьба за стабилизацию речи закончилась полной победой сторонников классической ясности, точности, четкости. Теперь из литературы, из быта выметается широкой метлой весь тот словесный шлак, который иные скудоумцы были готовы признать чуть ли не драгоценнейшим достоянием нашей эпохи. Такая же широкая метла необходима сейчас и для тех уродливых форм стиха, которыми наша поэзия все еще загромождена до краев. Всем поэтическим заикам, неряхам, губошлепам и путаникам нужно объявить смертельный бой, какими бы лозунгами ни прикрывали они свое бракоделие. Нужно биться за классически точные рифмы, за классически точную и строгую ритмику, за классически правильное развитие сюжета. Ибо в детской литературе мы отчетливее и раньше увидели то, что вскоре станет очевидным и во «взрослой», что лишь железная дисциплина стиха выведет нашу поэзию из состояния расхлябанности, в котором она ныне находится. Венгров — одна из многочисленных жертв того нигилистического отношения к стиху, которым у нас еще так недавно щеголяли как доблестью и которое ощущается теперь как разнузданность.

Если сами дети в своем стихотворстве обнаруживают страстное влечение к правильному стройному ритму, можно ли, в качестве песни, предлагать им такую непевучую прозу:

А кругом на подоконнике
Смеются коники (?),
Галчата,
Утята,
Слоненок голенький.
И тут же на столике
Учится петь
Толстый медведь.

И это у Венгрова называется песней? Пусть попробует — споет ее вслух. Первая строка как будто хорей, вторая — как будто ямб, а последняя — и ямб и хорей. Такая антипесенная структура стиха встречается в «Песенках» Венгрова часто:

А это — кот,
лохматый живот,
лапы — суконные,
глаза — зеленые,
зрачки, как щелки,
а усы из щетины:
длинные
и колкие, —

причем, очевидно, считается, что рифма к слову «щетина» — «длинные», а к слову «щелки» — «колкие», ибо рифмы у него тоже неряшливые. «Нескладное» рифмуется у него с «перекладиной» (30), «трактор» с «трактом» (37). Слово «моченьки» со словом «куточку» (18).

Не знаю, как взрослые, а детям эти поэты-неряхи причиняют огромный вред. Железная дисциплина стиха нужнее всего именно в детской поэзии — дисциплина строфики, стиля, композиции, сюжета и ритма. Если у детского автора эта дисциплина отсутствует, если ритмы у него расхлябаны, композиция рыхлая, сюжетного костяка ни в одном стихотворении нет, — его образы, жесты и возгласы не только не организуют эмоций ребенка, но, напротив, лишь разнуздывают их, придают им суматошный, неврастенический стиль.

Маленьким детям и без того, как мы знаем, бывают присущи обрывчатость, распыленность, разбросанность чувств и мыслей. Одна из немаловажных задач воспитания заключается именно в том, чтобы сконцентрировать детские чувства и мысли, придать им компактность, целостность. Оттого-то каждое стихотворение, предназначенное для этого возраста, должно быть конструкцией геометрически правильной, выдержанной в строгих пропорциях, с точным и четким соотношением частей. Недаром все лучшие создания мирового фольклора, сотни лет бытующие в детской среде, начиная от «Ладушек» и кончая кумулятивными сказками, построены именно так. Всюду поэзия подчинена геометрии, всюду вдохновение сочетается с математически точным распределением образов, слов и эмоций. Такая геометрия доступна лишь мастеру. Вглядитесь, например, как виртуозно, классически-правильно построено знаменитое стихотворение еврейского детского поэта Л. Квитко, которое я, к сожалению, принужден привести в переводе:

— Анна-Ванна бригадир,
Ми прийшли на скотний двiр
Глянуть на маленьких
Поросят, гарненьких.

— Почекай но, дiтвора,
Не шумiт, малята:
То ж мени як раз пора
Поросят купати.

— Анна-Ванна бригадир,
Ми прийшли на скотний двiр
Поросят погладить,
Це ж iм не завадить.

— Почекай но, дiтвора,
Не шумiть, малята:
Поросяточок пора
Bcix нагодувати.

— Анна-Ванна бригадир,
Ми прийшли на скотний двiр,
Покажiть уже ви,
Бiлi чи рожевi?

— Почекай но, дiтвора,
Не шумiть, малята:
Укладать менi пора
Поросяток спати.

— Дуже просим, Анна-Ванна,
Дайте ми хоч оком взглянем.

— Тихше, тихше, ви, малята,
Бо поснули поросята.
От коли вони проспляться,
Можно буде роздивляться7.

Стихи чарующие: в них и нежность, и поэзия, и смех, и большой политический смысл. Об этом политическом смысле можно бы сказать очень многое, ибо, хотя Анна-Ванна, оберегающая с такой материнскою нежностью сон и покой вверенных ей поросят, не произносит ни единого слова о священной обязанности охранять коллективную собственность, о подлинно социалистических методах колхозного животноводства, — едва ли в советской литературе есть другие стихи, где эта огромная тема явилась бы в более осязательной, наглядной, неотразимо-убедительной форме, без привкуса публицистики, без газетных рацей.

Но куда годились бы эти стихи, если бы автор не построил их так, как строят мосты, пароходы, дома и баллады, — по строгому чертежу, по математически четкому плану? Вся художественная убедительность этих стихов обусловлена именно тем, что автор словно циркулем вымерил всю площадь стихотворного текста, разбил ее на равные участки и каждый участок заполнил одним и тем же словесным узором. Эта классическая правильность распределения частей и дает тот эмоциональный эффект, которого добивается автор. Во всем стихотворении восемь строф, и распределены они поровну — между Анной-Ванной и детьми. Каждая нечетная предоставлена детям, каждая четная — ей, причем в каждой четной начальные строки повторяются всегда одни и те же:

Шпетер, шпетер, хеврелайт!

И в каждой нечетной тоже:

Ана вана бригадир!

И это сделано не ради каких-нибудь формалистических трюков, а вызвано внутренней сущностью темы: дети так пламенно влюблены в поросят, так жадно хотят их увидеть, погладить, обнять, приласкать, что только при помощи таких упорно повторяемых слов лучше всего могут выразить всю силу своего любовного пыла. Но влюбленность Анны-Ванны нисколько не меньшая, чем влюбленность детей, и потому Анна-Ванна столь же упорно повторяет свое, — таким образом забота о геометрически правильной структуре стиха сильно способствовала эмоциональной его выразительности. Я уже не говорю о том, что этот стройный порядок чередования строф облегчает детскому уму восприятие данного произведения поэзии.

III


Если бы эта тема попала к поэтам-небрежникам, они непременно провалили бы ее чахлой ритмикой, тусклыми рифмами и, главное, сумбурно-хаотическим распределением частей. Не умея подчинять свое творчество железной дисциплине стиха, они придали бы всей этой теме тот раздребезженный, визгливо неврастенический стиль, к которому их побуждает их стиховая неряшливость.

Замечательно, что в «Поросятах» Квитко очень ровное, спокойное дыхание, как и подобает монументальному произведению искусства; никаких междометий и суматошливых жестов. Без всяких охов и ахов умудрился он выразить великое свое умиление перед тем новым, прекрасным и трогательным, что подметил он в нашей действительности. Венгрову же эти ахи и охи нужны буквально на каждой странице. Он и егозит, и юлит, и хихикает, хоть бы слово сказал спокойно, без суеты и ужимок! Всю свою лирическую нежность к ручейкам, зверям, цветам и птицам (а ему эта нежность присуща не меньше, чем Квитко) он выражает суетливо и шумно, при помощи огромного числа восклицаний и жестов:

Капли — а лужу! Капли — в стекла!..
Брызги — дыбом! Брызги — лихо!..

Он не столько говорит, сколько вскрикивает:

Ох, и солнце ж на юру!..
…………………………..
Ой, какой подняли стук...

Так и сыплются из него междометия: «барам буки буки бук!», «тинь тень, тинь тень», —

Кьи-чи-ки да пи-чи-ки!
…………………………
Чирк-чирик-чирики!..
…………………………
Чию-чей! чию-чей!

Эти ежеминутные вскрики придают его стихам беспорядочный и беспокойный характер. А так как благодушно-любовные жесты, с которыми он обращается к каждой птице, к каждому зверьку, неизменно окрашены у него фамильярностью, получается впечатление залихватского амикошонства с природой. Словно он запанибрата с воробьями и чижиками. Даже к муравью он обращается так:

Эй, товарищ муравей!

И к курице:

Ишь ты, бездельница!

И к птенчику:

Ах ты, востроносенький!

И к сороке:

Ишь, балаболка!

И даже к огородному чучелу:

Эх ты, чуче-чучело!

Нет такого персонажа в его книге, к которому он не обратился бы с возгласами: «эй», или «эх», или «ой», или «ишь ты».

Само по себе это может быть не так уж и плохо, ибо соответствует пылкой природе ребенка. Но, повторяю, подобные «чирики-лирики» действенны и сильны лишь в том случае, если подчинены железной дисциплине стиха, то есть обусловлены и сюжетом и ритмом, и стилем, и композицией, и строфикой, как это, например, наблюдается в лучших произведениях С. Я. Маршака или того же Л. Квитко (например, «Зум Зом», «Баба Мирле», «Бабця Блюмця», «Цирк», «Иця Печериця» и проч.).

Иначе — они просто суматоха, беспорядочный грохот, не имеющий ни поэтической, ни воспитательной ценности.

IV


Отсутствие железной дисциплины, столь необходимой именно в стихах для детей, плачевно отзывается не только на структуре и ритмике этих стихов, но также на их словаре.

А так как стиль у Венгрова залихватски размашистый, он обнаруживает большое влечение ко всяким сусально-комаринским, ухарским, псевдонародным словам:

— Ох ты, горе горюшко!
— Скучно коту, тошнехонько!
— Прямо нету моченьки!

Все эти суздальские «моченьки» и «горюшки» звучат в его устах нестерпимо фальшиво, особенно когда он сам начинает выдумывать такие неестественные слова, как «густосенький». Пользоваться фольклорными, «простонародными» формами для неврастенически-шатких стихов невозможно, ибо тут эти формы выпячиваются очень уродливо, несвязанные с общею системою стиля. Здесь опять-таки весьма поучительны творческие методы Квитко, который из фольклора берет не одни лишь слова, а подчиняет их фольклорному ритму, фольклорному синтаксису, фольклорной мелодике:

Хто йде першим у жнива?
Бабця Блюмця!
Хто, працюючи, спiва?
Бабця Блюмця!

Он знает, что народная речь звучит лишь тогда нефальшиво, когда она связана с традиционными канонами народного стиха, народной песни. И эта верность традиционным канонам нисколько не мешает (а, напротив, помогает) ему насыщать свою поэзию самой жгучей современной тематикой. Бабця Блюмця, оказывается, дружна с пионерами и вместе с ними охраняет урожай:

Наче б то и не прудка,
А дивись, усе по волi
З пiонерами у полi
Все збере до колоска8.

Здесь для детских поэтов великий урок творческого использования народно-поэтических форм.

Правда, и Натан Венгров порою подделывается под народную песню, но словесное неряшество губит его и здесь. Взять хотя бы такое двустишие:

Ой, по лесу — дров, дров!
Ой, по лесу — рвов, рвов!

Строки параллельные, как и подобает народным стихам. Но, в сущности, никакой параллели тут нет, потому что дрова и рвы столь несхожие вещи, что объединять их в одной категории нельзя. И кроме того: почему не «в лесу», а «по лесу»? И почему в качестве рифм поставлены такие непроизносимо-шершавые звуки, как «дровдроврвоврвов»?

Для сусально-суздальского стиля Венгрову требуется огромное множество слащавых уменьшительных слов. Оттого у него буквально на каждой странице — «рученьки», «ноженьки», «башмачки», «каблучки», «синички», «сестрички», «братики», «головенки», «сестренки», «пичужки», «пузырики», «скворушки», «пашеньки», «хлебушко», «солнышко», «донышко», и даже какой-то «тенёк» (!?), «беленький», «маленький» (!), «аленький», «длинненький», «синенький», «полосатенькнй», «хохлатенький», «голенький», «хроменький», — обсюсюкано каждое слово.

На этом ли слюнявом наречии нам надлежит разговаривать с малолетними советскими гражданами?

Порою автор как будто конфузится такого слюнтяйства и начинает ласкать своих «воробьят» по-другому: при помощи нежных ругательств. Мышку, например, называет он «жуликом» (25), чирикающих птиц — «пустомелями» (31), но все это — дымовая завеса, за которой скрываются целые монбланы сахарина9.

Такой же сахарин в его стихах об игрушках. Детям игрушки нужны лишь затем, чтобы ими играть, ему же хочется, чтобы дети умилялись игрушками: «Ах, у игрушечного зайки есть сердечко!», «Ах, игрушечному коту снится мышка!»

Такое жеманство — не для советских детей. Этого сиропу им не надо. Если же изображаешь игрушку, изобрази ее в действии, в процессе игры. Пусть она стимулирует детскую деятельность. Он же пользуется игрушками для того, чтобы кокетничать ими: видите, какой я наивный, — верю, что игрушки живые.

Но это кокетство — впустую, потому что не могут же дети растрогаться тем, что взрослый литератор демонстрирует свою младенческую психику. Напрасно шепелявит он про какого- то зайчика:

Если заинька — деревянный
И глаза у него — стеклянные,
Ничего это ровно не значит.

Детей не обманешь напускной инфантильностью. Вера в то, что игрушки — живые, нужна им не сама по себе, а лишь постольку, поскольку ею обусловлены игры. Игрушка вне игр, как объект умиления, дорога лишь пассивным, болезненно-созерцательным детям, т.е. детям, утратившим детскость.

V


Таким образом, эта книга приносит нам, как мы видим, немалую пользу.

Каждая страница ее поучительна, ибо на каждой странице необыкновенно рельефно показано, как не следует писать для детей.

Смело рекомендуем ее начинающим детским поэтам.

Кое-какие уроки мы уже из нее извлекли. Главный урок заключается в том, что детский писатель, не подчиняющийся самым строгим канонам языка и стиха, лишает себя одной из важнейших возможностей художественного воздействия на сознание ребенка.

Но этим поучительность книги далеко не исчерпывается. Есть в ней еще один великий урок, который необходимо усвоить всем начинающим детским поэтам.

Книга Венгрова демонстративно бессюжетна. В ней решительно ничего не случается. Несмотря на все ее вскрикивания, визги и щебеты, почти вся она сводится к различным описаниям природы. Вот снег, а вот слякоть, а вот капает с крыши. Между тем маленькие дети простили бы ей и безграмотность, и слащавость, и многие другие грехи, если бы в ней было то, что называется фабулой, если бы всеми ее персонажами двигал какой-нибудь волнующий и сильный сюжет.

Но в «Песенках» — никакого сюжета. Одно описательство. Голое перечисление признаков. У кота лапы такие-то, глаза такие-то, а усы и зрачки вот такие. Детскому уму эта регистрация качеств того или иного предмета не надобна. Если уж пишешь для маленьких детей о коте, пусть он будет котом в сапогах, пусть тонет в море, горит на пожаре, или по крайней мере ловит хоть мышей, только одного не позволит ребенок: чтобы этого кота ему описывали, как какую-то бездейственную вещь:

А это — кот.
Лохматый живот,
Лапы — суконные,
Глаза — зеленые,
Зрачки — как щелки.

— Ну, и что же этот кот сделал? — спросит каждый нормальный ребенок, жаждущий действий, событий, приключений и подвигов.

— Да ничего. Просто он лежал и скучал.

— А что же дальше?

— Дальше ничего. Дальше новые стишки — о подснежнике, такие же застылые, статические. А дальше о зимнем пейзаже, тоже без намека на фабулу.

Этой бесфабульной застылостью творчества Венгров перекликается с Софьей Федорченко, заполнявшей некогда целые книги такими стихами:

Горностай — зверек одинокий,
Коротконогий,
Глазки, как бусинки,
Шелковые усики,
Жадный,
Кровожадный
и т. д.10.

Для маленьких детей такие описания — смерть. Особенно, если их загромождают метафорами:

По серебру, по золоту
Играет лучик маленький,
Смеется искрой колкою,
Зеленой, синей, розовой.

Будто маленький ребенок способен понять, как это «лучики» могут смеяться, и не просто смеяться, а «искрою», которая вдобавок еще «колкая». Три метафоры в одной строке, — тут такое пренебрежение к ребенку, которое граничит с издевательством.

Все эти описания природы окрашены у Венгрова одним-единственным лирическим тоном — сердечным умилением, растроганностью. Сверкают ли на солнце прибрежные камешки, каплет ли с крыши во время мартовской оттепели, плещутся ли в воде воробьи, — автор умилен и обрадован. Как трогательно синеет в лесу одинокий подснежник! Как ласково светится небо сквозь ветки сосны!

Эти умильные чувства, конечно, весьма поэтичны, но причем здесь маленькие дети? Лирическое любование природой ребенку недоступно, как алгебра. Он был бы уродом и монстром, если бы умел умиляться. Сладкая растроганность сердца — самое недетское чувство. Ребенок не созерцатель, а деятель. Когда он видит весеннюю лужу, он не умиляется тем, как отражена в ней небесная синь, а лезет в эту лужу с ногами, чтобы побрызгаться в ней. И прибрежные камешки привлекают его отнюдь не в качестве одной из живописных деталей пейзажа, а только тем, что их можно хватать и швырять. За всю свою жизнь не встречал я пятилетних детей, которые, увидя подснежник, ощутили бы трогательную прелесть его беззащитности. У маленького ребенка и органа нет для восприятия таких элегических чувств. Оттого-то эта детская книга по самой своей сути недетская.

Хотя на ее первой странице написано: «Песенки для маленьких», но «маленькие», по изложенным выше причинам, не чувствуют к ней никакого влечения. Единственное, что пробуждает она в их сердцах, —беспросветная, безысходная скука. Эта скука так сильна и велика, что ее не могли не заметить даже ученые наши педологи. Проф. А. В. Залкинд, недавно исследовавший в целом ряде дошкольных учреждений Москвы книжные интересы и вкусы современных детей, должен был, несмотря на свои горячие симпатии к автору, засвидетельствовать на основании фактов, установленных экспериментальным путем, что почти вся его книга «проходит мимо сознания дошкольников».

Или иными словами:

«Все почти песенки [Венгрова] о природе оказываются недоступными большинству детей и вызывают скуку».

Причина этой скуки, по мнению исследователя, кроется в том, что «Песенки» Венгрова в подавляющем большинстве не доходят до ребят детского сада»11.

Тут смертный приговор для всей этой группы писателей. Ведь скука есть самооборона ребенка от педагогического насилия взрослых. Если та умственная пища, которую мы пытаемся ему навязать, оказывается для него непригодной, он именно при помощи скуки сигнализирует нам о допущенной нами ошибке.

Плачевная судьба Натана Венгрова пусть послужит предостережением для всех. Вот опытный поэт, далеко не бездарный, всецело посвятивший свое творчество детям, а каковы результаты его многолетней писательской деятельности? Даже книга его лучших, отборных стихов, над которой он работал чуть ли не всю свою жизнь, не нашла, как теперь обнаруживается, никакого отклика в детских сердцах. И не могла найти, ибо те литературные методы, которых он придерживался в своей производственной практике, были как будто специально на то и рассчитаны, чтобы все его дарование истратилось зря, не доставив радости ни детям, ни взрослым.

А дарование у него есть несомненное. Повсюду в его книге разбросаны строки, не лишенные поэтической прелести. Хотя бы эти — о зимнем пейзаже:

Вороны, важно каркая, Дорожку в сад протопали, А солнышко неяркое, Хорошее и теплое.

Есть даже целое стихотворение, вполне доброкачественное: о солнечном зайчике, который «прыгнул — побежал»:

С няни да на Мишку,
С Мишки — на книжку,
С книжки — на стенку,
Со стенки — на коленку...

Яснее всего говорят о даровитости автора вкрапленные в его книгу стихи на современные темы — «Паровоз», «В поле работают». Здесь у него кое-где появляется даже несвойственное ему мастерство. Эти стихи наиболее любимые детьми из всего написанного им.

Но все это обильно засыпано мусором, который не отгребешь никакими лопатами.

Впрочем, и другие небрежники в большинстве случаев люди талантливые. Об этом свидетельствуют и «Присказки» Федорченко, и «Красношейка» Асеева, и некоторые последние произведения Гурьян. Но, работая на «ура», наудачу, вслепую, с полным пренебрежением к потребностям и вкусам детей, они не сделали в детской литературе и тысячной доли того, что могли бы сделать при другом отношении к работе. В последнее время Гурьян как будто начала преодолевать в себе венгровщину. Чем скорее последуют ее примеру другие небрежники, тем будет лучше и для них, и для литературы, и главное — для советских ребят.

К сожалению, это не так-то легко. Я с тревогой слежу за судьбой наших молодых дарований, таких, как 3. Александрова, М. Фрайерман: удастся ли им окончательно освободиться от небрежнических, дилетантских традиций той литературной среды, где прошли их ученические годы?

К. Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования