ИС: Д. Синг «Герой» [Предисл.]. Пб.; М.
ДТ: 1923

Синг и его «Герой»

I


Комедия Синга «Герой» была впервые поставлена в Дублине в Ирландском Национальном Театре, в субботу, 26 января 1907 года.

Это первое представление сопровождалось скандалом.

Вначале все шло превосходно, публика аплодировала. Но во время третьего действия вдруг поднялся такой свист, что актеры не могли продолжать. В зале кричали: довольно! долой! Автору угрожали побоями.

Газета объявила автора клеветником и предателем. Популярный «Freeman’s Journal» назвал его пьесу клеветой сумасшедшего. Всевозможные организации и клубы требовали немедленного снятия пьесы.

Актеры ответили, что они пьесы не снимут. Это еще сильнее рассердило толпу. В театр явились какие-то молодые люди, человек сорок, не меньше, заняли весь первый ряд, вынули из карманов маленькие медные трубы и, в течение всего спектакля, дули в эти трубы что есть силы, дабы заглушить клеветнические речи актеров. Актеры даже не пытались говорить, это было бесполезно. Они заменили свои диалоги мимикой, так что пьеса превратилась в пантомиму.

На другой день, во вторник, юные трубачи появились опять. Их рулады раздавались на весь зал, вызывая одобрение слушателей1.

Следующие представления шли под охраной полиции, но страсти кипели по-прежнему. Зрители утверждали, что автор оскорбляет ирландский народ и клевещет на ирландскую женщину. Ирландская женщина ни за что не согласится ночевать под одной крышей с незнакомым мужчиной, как это изображается в пьесе. Ирландская женщина не станет восхищаться убийцей. Ирландская женщина не осквернит своих уст такими непристойными словами, какие ей приписывает автор. И во всех тех местах, где, по мнению публики, набрасывалась тень на ирландскую женщину, трубы гремели звонче. «Мы защищаем своих жен, матерей и сестер!» – говорили молодые трубачи.

Но не только ирландские женщины, все ирландцы были оскорблены этой пьесой. «Неужели в Ирландии нет никого, кроме выродков и нравственных калек?» – восклицали газеты. – «Автор унижает свою родину».

Как и всякий угнетаемый народ, ирландцы чрезвычайно чувствительны к обидам, наносимым их национальному чувству. Они требуют от ирландских писателей, чтобы те льстили им и на сцене, и в книгах.

К этой лести Синг был неспособен. Он слишком уважал свое творчество. Это был спокойный человек, очень молчаливый, суровый и замкнутый. Он остался вполне равнодушен к бешеным нападкам патриотов.

Через два года после этих дублинских бурь все газеты вдруг заговорили, что он единственный великий драматург, что его гениальная пьеса «Герой» возвеличивает, а не унижает Ирландию, что его заслуги перед ирландским искусством огромны, что его имя бессмертно.

Но Синг уже не слышал этих громких похвал, так как лежал в гробу. Похвалы были вызваны его безвременной смертью.

II


Джон Миллингтон Синг – ирландец. Он родился в 1871 году, в Виклау, неподалеку от Дублина. Окончив в Дублине Троицкий Колледж (старинный Ирландский университет, соответствующий английскому Оксфорду), он в 1893 году уехал на континент и шесть лет скитался по Европе: жил в Париже, в Германии, в Италии, занимаясь скромной литературной работой; был самым заурядным сотрудником английских журналов, писал статьи о французских поэтах, переводил песни Вийона и держался вдали от шумных литературных кружков.

В 1899 году, на двадцать восьмом году его жизни, с ним случилось величайшее событие: к нему, в маленький парижский отель в Rue Corneille, пришел знаменитый ирландский поэт Вильям Батлэр Йэйтс, каким-то чудом угадавший в нем талант.

Иэйтс – центральная фигура Ирландского Возрождения, вождь и вдохновитель целой плеяды ирландских поэтов. В то время он замыслил создать в Дублине национальный театр и, познакомившись с Сингом, потребовал, чтобы тот не зарывал своего дарования в землю, а вернулся в Ирландию поработать для родного искусства.

Синг отвечал, что он болен, что врачи запретили ему возвращаться в Ирландию. «Ирландия для меня смерть» – сказал он.

– Но прежде чем умереть, – возразил ему Иэйтс, – вы успеете написать для нашего театра несколько превосходных пьес.

Этот жестокий довод покорил Синга. Он вернулся на родину, но не сразу принялся за писательство. Прежде чем взяться за перо, он решил «окунуться в народ» и уехал на Запад, на берег океана, в такие глухие углы, куда еще почти не проникло влияние английской культуры. Есть в Ирландии такие углы, в графствах Мэйо и Кэрри, где, нетронутое временем, живет, в нищете и в грязи, древнее, мечтательное, буйное, самобытное племя, сохранившее древний гаэльский язык. В остальных местностях этот язык совершенно забыт, и только здесь, за холмами, в глуши, держится до сих пор среди рыбаков, пастухов и крестьян. Синг владел этим языком в совершенстве. Как и всякий тогдашний ирландский писатель, он считал сближение с народом необходимым условием творчества. В том же 1899 году он пошел бродить по деревням, стал изучать народные обычаи, записывать подслушанные речи. Побывал и на Аранских островах, – на Инишморе, Инишмаане, Инишире, – сдружился с тамошними рыбаками, часто выезжал с ними в море на их душегубках, курагах, сделанных из тонкой лучины и обтянутых шкурой барана. Нужна была отчаянная храбрость, чтобы пускаться в море на таких вертких суденышках.

Памятниками этих скитаний являются очерки Синга «Аранские острова», «Западное Кэрри» и проч.

Такое сближение с народом придало Сингу новые, небывалые силы. Он вернулся в Дублин, вдохновлённый впечатлениями Запада. Ему шел уже четвертый десяток, когда он принялся за писание пьес. Его трагедия «Уходящие в море», поставленная в Дублинском Национальном театре, имела серьезный успех. В трагедии изображается рыбачий поселок, для жителей которого гибель в волнах океана сделалась привычным явлением. Там считается как бы законом природы, чтобы мужчины гибли, а женщины вдовели, сиротели и плакали. Среди этих женщин вырастает величественный образ старухи Морайи, утратившей всех сыновей; потеряв последнего, она со спокойствием отчаяния говорит, что теперь она счастлива, так как море уже бессильно над нею: ему нечего взять у нее.

Скандал, вызванный постановкой «Героя», был лишь кратковременной бурей и послужил к славе Синга. Через неделю после представления пьесы тот же Йэйтс собрал в Дублине многолюдный митинг, где выступил один против всех, заявляя, что невозможно поэзию мерить партийными мерками, что великих поэтов нельзя проклинать, что их творчество – благодеяние для нации.

Вскоре пьеса «Герой» была исполнена ирландскими актерами в Лондоне и чрезвычайно понравилась английской публике2. Театральные критики писали, что они завидуют ирландцам, имеющим такого драматурга. Все сулило Сингу великую славу. В Париже его «Герой» был поставлен театром «Ceuvre». Имя Синга вышло из узкого захолустного круга и стало известно в Европе. Но насладиться славой было ему не дано. Он заболел, слег в лечебницу; у него оказался рак, жить оставалось недолго.

Он знал, что умирает, и торопился закончить свою последнюю трагедию «Дэирдра печальная» – о любимой героине древних ирландских легенд. О Дэирдре уже существовали две прекрасные трагедии современных ирландских поэтов: того же Вильяма Йэйтса и Джоржа Рассела, пишущего под псевдонимом Э. И. Но Синг подошел к этой теме по-новому: он внес в нее обороты древней гаэльской речи, заимствованной у простонародья его любимого Запада, и трагедия вышла беспощаднее, ярче, дичее. Это единственная трагедия Синга, написанная стихами. Он закончил ее только вчерне3.

Закончил, и умер – 24 марта 1909 года, на тридцать восьмом году жизни, через два года после постановки «Героя». Его смерть была оплакана Ирландией, как великая национальная утрата.

В 1910 году в Дублине и в Лондоне вышло полное собрание его сочинении в четырех небольших томах. Критика встретила эти книги единодушной хвалой, приветствуя их появление, как великое литературное событие. Даже нерасположенный к Ирландии «Таймс» писал: «Никому, в течение многих веков, не удавалось совершить в области драматургии то, что удалось Джону Сингу. Утверждая это, мы отнюдь не хотим сказать, что Синг является современным Шекспиром.., но он законный наследник Шекспира, единственный за все это долгое время... Ему удалось придать маленькому уголку жизни, изображенному в его крестьянских пьесах, тот вселенский, универсальный смысл, благодаря которому эти пьесы возносятся в область мировой литературы».

Авторитетная «Рall Mall Gazette» тоже не скупилась на выражения восторга. «Произведениям Синга, – говорится в газете, – принадлежит самое почетное место в библиотеке каждого, кому дорог ирландский гений и кто любит английское слово... Изумительная любовная сцена в третьем действии «Героя» есть ни с чем несравнимое произведение искусства; в ней столько красоты и патетической нежности, что она одна стоит выше всего, что создано современными драматургами Англии».

Такого же мнения и специальный литературно-критический орган «Academy». «Из всех драматургов нашей эпохи быть может один лишь Синг будет спасен от забвения. Его пьесы принадлежат не только вчерашнему театру или нынешнему, но театру всех времен»4

«Синг всегда касается земли, – говорит Athenaeum, – но он касается ее крылами, и земля у него под ногами есть, воистину, вершина горы».

Теперь Синг стал классиком. О нем уже не спорят. Его пьесы вошли в репертуар всех европейских театров.

III


Но что значат эти свистки, эти крики долой, вызванные первыми представлениями пьесы? Неужели толпа по ошибке, вместо осанны, прокричала Сингу анафему? Нет ли в пьесах Синга чего-нибудь, и вправду, оскорбительного?

Теперь, глядя издали, нужно сказать, что, действительно, по своему сюжету эти пьесы могли показаться злыми, и не нужно быть ирландцем, чтобы почувствовать себя кровно-оскорбленным. Не только за Ирландию можно было обидеться, но и за все человечество.

Слишком зоркий был у Синга глаз, слишком отчетливо видел он те жалкие и смешные пружины, которые вертят людьми. Люди не внушали ему уважения. Если в жизни он и видел логику, это была логика безумия. Он мог бы повторить вслед за Блоком, что жизнь «мировая чепуха», но у Блока были свои миражи и призраки, заслонявшие эту «мировую чепуху», а Синг видел только ее, и ничего другого не видел. Мудрено ли, что многим романтически-настроенным людям казалось, будто он клевещет на жизнь? В своей пьесе «Источник святителей» он повествует о том, как однажды случилось чудо: слепые прозрели, впервые увидели мир, и этот мир до такой степени им не понравился, что они пожелали ослепнуть опять! Они молятся о даровании им слепоты, как некогда молились о даровании зрения. Об этом же мог бы молиться и Синг. Ему не мешало бы хоть немного ослепнуть, затуманить свое слишком ясное зрение.

Его пьеса «Герой» есть целая коллекция неслыханных нелепых поступков, которые Синг регистрирует, даже не удивляясь: потому что чего же и ждать от людей! Кто сказал, что жизнь должна быть иною? Кто обещал, что в ней будет порядок и смысл?

В этой пьесе сын убивает отца, и за это ему самая сладкая пища, самое нарядное платье, самая красивая женщина! Поклонницы увиваются за модным убийцей, словно театральные психопатки за тенором. Вся деревня преклоняется пред ним. А потом, когда оказалось, что он не убийца и что отец его жив, его тотчас же свергают с пьедестала. Такова в этом мире слава.

И что такое в этом мире любовь? Девушка, которая только что обожала его, теперь берет из камина кусок горящего торфа и прижигает ему, связанному, ногу, так что он извивается и воет от боли.

И что такое вера в бога, религия? В «Герое» благочестивые люди, если и вспоминают о боге, то лишь для того, чтоб кощунствовать. Так, например, сын говорит об отце, что он убил его «с помощью божьей»; а девушка, прижигая ногу возлюбленному, говорит: «помоги ему бог»!

Таковы люди. Их любовь – мучительство, их набожность – богохульство, их слава – позор. Все у них невпопад. Все их чувства навыворот. Они плачут, когда надо смеяться, и любят, когда надо ненавидеть.

Синг только и делает в своей пьесе «Герой», что отмечает это извращение нормы, которое для него и является нормой. Вся пьеса есть собрание эпизодов, где каждому жесту и слову людей дана обратная психологическая мотивировка, т. е. противоположная той, какую ожидаешь от них. В этом и заключается художественный метод драматурга, благодаря которому он достигает таких эффектов новизны и яркости.

Чего вы ждете, например, от старика, которому родной сын чуть не размозжил заступом голову? Гнева? Отчаяния? Ужаса? Чего угодно, но, конечно, не радости. А у Синга он именно рад. Хвастает своей раной, как орденом. С удовольствием показывает ее каждому встречному и говорит, похваляясь:

– Разве я не замечательный человек! Смотрите, какая у меня замечательная дыра в голове.

И когда, пылая местью, старик налетает на преступного сына, вы ждете, что он сотрет его в пыль, а он (опять-таки вопреки ожиданиям) становится ласков и нежен и чуть не обнимает злодея.

– Мы с моим сыночком пойдем своей дорогой, и то-то будут нас любить и угощать!

Всюду такие сюрпризы – и в словах, и в делах. Вся пьеса соткана из этих сюрпризов. Оттого она кажется такой диковинной, чудовищно-странной. В каждом ее эпизоде отразилась мировая чепуха. И как же ирландцам было не обидеться, если эта чепуха приписывалась исключительно им?

IV


Но в том и заключается величайшая оригинальность этой пьесы, что ее автор не проклинает мировую чепуху, но благословляет ее.

Пусть русские писатели, – напр., Леонид Андреев и Блок, – болеют мировой чепухой и ненавидят ее, для Синга это родная стихия, в которой ему тепло и уютно.

Он любуется мировой чепухой, как любуются прекрасной картиной. Человек убил отца? Ну вот и отлично. Какой забавный, живописный человек, как интересно смотреть на него! Его приветствуют, как величайшего героя? Как это приятно и забавно! Мальчишка играет на кладбище костями покойника? Милые игрушки, не правда ли? Человек глотает пружину часов? Какое удивительное блюдо! Синг как в море купается в этой мировой чепухе, и куда ни поплывет, и куда ни нырнет, всюду так и фыркает от удовольствия. Хороша чепуха, и ничего ему другого не нужно. Только бы она не прекращалась. Он ничего не проповедует, никого никуда не зовет, не меряет жизни ни моралью, ни долгом, ни совестью, и порою кажется, что он и есть тот жирный весельчак Майкэл Джэмс, который, даже вернувшись с похорон, говорит: ах, как хорошо было на кладбище!

Этого не поняли те, кто увидел в его пьесе какую-то сатиру, насмешку. Его пьеса не сатира, но ода. Воображаю, как он изумился, когда услышал на первом представлении свистки. Люди сочли клеветой то, что было славословием, апофеозом, любовным признанием. Потому что Синг и вправду обожает своих оголтелых и диких героев; чем они дичее, тем милее ему, – и какими бы темными выродками ни казались они постороннему взгляду, он с восхищением видит, какие у них нарядные, пышные, поэтические, роскошные души и умиляется их красотой.

Вот, кажется, настоящее слово: у всех персонажей Синга (за исключением одного Шоона Кио) пышные и роскошные души, и за это он прощает им все, только бы ему насладиться их великолепным богатством. В каждом из них играют и переливаются такие могучие силы, которым дай только волю, они подхватят человека и понесут к небесам.

Это и случилось с Кристи Мэгоном, главным героем пьесы. Он был придурковатый, запуганный, хилый, – маленького роста, заика, «ничтожный сопляк», но чуть только дали ему волю, чуть только поверили в его духовную мощь, – как он вырос, расцвел, каким он стал богатырем и красавцем! В одну ночь из тупицы и труса он сделался гением. В третьем акте он уже гениальный спортсмен, гениальный любовник, гениальный поэт. То буйно-нежное признание в любви, с которым он обращается к дочке кабатчика, есть величайшая любовная песнь, когда-либо звучавшая в веках, достойная Петрарки и Шекспира.

И таковы все герои у Синга: выродки, дикари, но талантливые. В каждом (за исключением Шоона) есть очарование таланта.

Даже отец Кристи Мэгона – в каждом своем жесте талант. Это роднит его с сыном. Он – шестидесятилетний ребенок и, как всякий ребенок, – кокет и актер. Чуть ему сказали, что он сумасшедший, он с восторгом стал играть эту роль. Чуть ему проломили череп, он начал хвастаться проломленным черепом.

Так же талантлива вдовушка Квин – яркая и вдохновенная женщина: ее нечеловеческой энергии хватило бы на тысячу вдов. Так же талантлива Пэгин, пышная девушка, в полном цвету. Так же талантлив многопудовый язычник, веселый Майкэл Джэмс, широчайшее чрево, верящее только в свои аппетиты. Забавно подкрепляет он свои аппетиты текстами священного писания!

Персонажи Синга прочно стоят на земле, любят мускулистую, богатую соками жизнь и не требуют для нее никаких оправданий, потому что оправдание жизни – жизнь. Есть в них что-то от Раблэ и от Рубенса.

Мировая чепуха не мешает им жить. Для них, как и для Синга, она – родная стихия.

V


Для изображения этих пышных людей Сингу нужен пышный язык. Этот язык он и нашел у себя, на Западе, в Мэйо, в западном Кэрри, на Аранских островах, всюду, где еще сохранилась древняя кельтская речь.

Нигде в Европе не говорят таким диким, богатым, вдохновенным музыкальным языком. Синг с детства полюбил эту речь, и она постоянно звучит в его книгах. «Огненная, дивная, нежная», – говорит он о ней.

Благодаря этому языку, герои Синга кажутся еще талантливее и поэтичнее. Их речи действительно начинают пахнуть орехами и яблоками. Последний пропойца говорит у Синга так нарядно, картинно, певуче, что поневоле восхищаешься им.

Если оторвать пьесы Синга от той живой поэтической речи, которой они так богато украшены, – они могут показаться грубыми. Что, например, поэтичного можно отыскать в сюжете «Свадьба лудильщика»? Сюжет этой пьесы такой: деревенская девка уговаривает жадного попа обвенчать ее с ее любовником; поп торгуется; попа колотят и оплеухами принуждают к венчанию. А когда прочтешь эту пьесу или прослушаешь ее в Ирландском театре, кажется, что ты слушал какую-то чарующую музыку. То же впечатление остается от пьесы «Во мраке долины», где сюжет такой же злой и грубый: молодая жена понадеялась на скорую смерть своего старого скареда-мужа, а он не умирает ей на зло. Казалось бы, это тема для бездушного фарса, а у Синга, благодаря языку, это произведение высокой поэзии. Он даже немного затянул эту пьесу, лишь бы насладиться поэтическими речами одного из главных героев – бродяги.

Вот что говорит о языке Синга критик лондонской газеты «Evening Standard»:

«Синг внес в дряхлую, истертую английскую речь столько богатой фантазии, столько небывалых оборотов и слов, что у него получился совершенно новый язык. Он создал новый инструмент, на котором никто не умел играть так виртуозно, как он; теперь многие подражают ему, но, увы, у них ничего не выходит»...

Ирландские актеры, исполняя произведения Синга, особенно подчеркивают их мелодичность. Каждый говорит нараспев, соблюдая особый ритм, словно участвуя в хоре. Особенно напевны речи Кристи: в третьем действии его признание в любви звучит как баллада великого барда. Считается величайшим грехом придавать этой роли фарсовый или водевильный характер. Она должна быть величава и торжественна, как величавы и торжественны ритмы, которым подчиняется каждое слово Кристи. Когда, через два года после смерти Синга, один из талантливых ирландских актеров попробовал нарушить эту традицию и сыграл Кристи каким-то забавным шутом, критики восстали против такого толкования роли. «Мы не желаем, чтобы великое сердце, сердце Синга, делали достоянием фарса!» – негодовал, например, рецензент журнала «Academy»5.

VI


Та «мировая чепуха», которую изображает Синг, воплощалась для него только в Ирландии. Синг и сам смотрел на себя, как на писателя местного, и, например, в сюжете своего «Героя» видел главным образом изображение нравов западного побережья Ирландии.

В его книжке об Аранских островах (1907) есть строки, явно относящиеся к сюжету «Героя» и показывающие, как эта пьеса крепко связана с ирландским бытом.

«У жителей Запада наблюдается слепое стремление защищать и укрывать преступников. Отчасти это происходит оттого, что в уме у ирландца правосудие ассоциируется с ненавистным ему английским судом, но главная причина иная. Она заключается в том, что у этих людей, которые, не будучи преступниками, легко могли бы совершить преступление, есть такое чувство, что человек совершает злодейство под влиянием страсти, столь же неотразимой, как морской ураган. Если человек убил своего отца и уже замучен раскаянием, им кажется излишним вдобавок к этому тащить его на виселицу. Такой человек, говорят они, будет смирен и безопасен до конца своих дней, и если вы скажете, что казнь необходима для устрашения других, они возразят вам, что кто же станет убивать отца, если может обойтись без этого?»

Таким образом, он сам предлагает нам смотреть на его пьесу, как на бытовую характерную комедию из жизни обитателей такого-то ирландского графства. Но, конечно, это притязание напрасное. «Герой» есть комедия мировая, вселенская. Она не об Ирландии, а обо всем человечестве. Даже оторванная от своей почвы, она продолжает цвести. Ведь и Дон-Кихот в каждом своем жесте испанец; именно поэтому он и русский, и скандинав, и француз. Своими ирландскими образами Синг пользовался лишь для того, чтобы выразить вечное, присущее всему человечеству. Его темы всегда широки и огромны, ирландские нравы у него лишь материал для выражения вечных общечеловеческих истин. Его Морайя есть типичная ирландская женщина, и в то же время она является монументальным образом всякой матери, теряющей сына. Синг – создатель монументальных образов. Вспомним, например, знаменитую сцену любовного признания в третьем действии его «Героя». Это признание – типично ирландское. Но если всмотреться внимательно, это широчайшая схема всякого признания в любви, монументальное изображение того диалога, который из века в век произносится всеми влюбленными, чернокожими, белыми, всюду, всегда, который есть и в «Песни Песней», и в лирике полинезийских дикарей.

Это общечеловеческое значение творчества Синга до такой степени начинает ощущаться всеми, что один из русских театров (Первая Студия Московского Художественного Театра) решил предпринять смелый опыт: ставя «Героя», он зачеркивает в пьесе ирландское и оставляет только вселенское. Режиссер этой пьесы А. Д. Дикий так и говорит о задачах своей постановки: «впервые дать произведение Синга без реально-бытовой, национальной окраски, впервые использовать материал, предлагаемый пьесой, для создания спектакля общечеловеческого, а не узко-национального».

Эта попытка представляется нам законной, хотя можно ли сомневаться, что реально-бытовая окраска никогда не мешала произведениям искусства быть универсальными, и апеллировать ко всему человечеству!

VII


Пьеса «Герой» написана в эпоху декадентства; Синг был типический декадент, эстет, приверженец искусства для искусства.

Уже то, что он так восторженно славил творческую силу мечты, сближает его с декадентами. Мечта для него, как и для них, была последним и единственным прибежищем в жизни. Они верили, что человечество живет лишь «творимой легендой», превращающей воду в вино и грязных убийц в героев. В основе этой веры – отчаяние. Нужно быть полным банкротом, чтобы ухватиться за спасительную силу иллюзии и проследить творческий обман.

С декадентами Синга сближает и то, что он был нечувствителен к вопросам морали: в этой пьесе он как будто и сам не заметил, что его Кристи убийца. На этом и зиждется главный эффект «Героя». Тогда во всем европейском искусстве господствовал показной аморализм, которым поэты любили бравировать.

Как и большинство тогдашних поэтов, Синг ничему не учил, никуда не звал и, кроме эстетических оценок, не знал никаких других. Даже национализм его был эстетический. Он не столько любил свой народ, сколько любовался им, выше всего ценя в нем его живописность.

Все это значительно отчуждает Синга от молодых демократических читателей, которым для борьбы с мировой чепухой нужна не мечта, не «творимая легенда», но веселая работа над пересозданием жизни. Синг для них посторонний. Он может их развлечь, но не увлечь. Они, энтузиасты, не разделяют его скептического восприятия жизни.

Но и они оценят его высокий поэтический талант и несравненное мастерство его техники.

***


Подлинное заглавие пьесы Синга «Playboy of the Western World», что означает приблизительно – озорник (или забавник) западного мира; мы сочли невозможным удержать это сложное англо-ирландское заглавие и назвали пьесу «Герой».

К. Чуковский

1 См. предисловие Вильяма Йэйтса к пьесе Синга «Источник святителей», а также корреспонденцию неизвестного автора в Лондонский журнал «Атеней», 1907, 2 февр., стр. 144.

2 «Athenaeum», June 12, 1909.

3 «The Cambridge History of Engl. Literature», vol. XIV, 1916, p. 329.

4 The Academy, 1911, June 10; Nov. 1911, 25.

5 «Academy», 1911, June 10


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования