ИС: «Русское слово»
ДТ: 28 марта (10 апреля) 1913 год

Дешёвка

I


– Бейте его по голове! Размозжите ему череп!

– Кусай его! Кусай! Отгрызи ему ухо!

«Они били его кулаками, тяжелыми сапожищами. Кровь, залепляя глаза, текла у него из ушей, из носа и рта, заливала каюту, превращала ее в мясную лавку»…

Это – из Джека Лондона. Что за удивительный писатель! Гений зуботычин и свернутых скул, виртуоз кулака и поножовщины. На каждой странице читаем:

– Он раскрошил ему голову, как яичную скорлупу…

– Его правая нога была отрезана; кровь так и била фонтаном.

И как азартно, с каким аппетитом живописует этот увлекательный автор каждую ссадину, каждый кровоподтек, которыми, – в непрерывной драке, – его герои награждают друг друга. Вот маленький набросок «Игра», тридцать-сорок страничек, но и там подробнейше изложено, как кто-то кого-то «съездил»:

сперва – в подбородок (228 стр.);

после – в зубы (229 стр.);

потом – под ребро (230 стр.);

потом – в грудь (232 стр.);

потом по крестцу, и снова в зубы, и опять под ребро, и – что из этого вышло. А его знаменитый роман «Морской волк», – какая это полная энциклопедия всех пинков, тумаков и ушибов, которые в течение веков человек наносил человеку! Там изображен капитан корабля, вдохновенный, поэтический членовредитель: продекламирует стихотворение Броунинга и – раскровянит всех своих матросов. Зарежет двух человек и мечтательно спросит у третьего: «Вы верите в бессмертие души?». Так что к концу вояжа на всем корабле он только один и остался: всех потопил, застрелил…

Этого капитана автор, естественно, называет волком:

– Волк-Ларсен… Настоящий волк!.. Просто волк, да и только! (63-я стр.).

Иногда – леопардом:

– Ларсен был леопард. (220).

А иногда и тигром:

– Тигр-Ларсен… Он казался мне тигром… (207, 282).

Не человек, а зверинец какой-то. «Змей», «акула», – говорят о нем. «Что-то в нем напоминало гориллу», – прибавляет писатель. И такие акуло-тигры мерещатся Джеку Лондону всюду. «Они были голодными волками и напоминали горилл», – пишет он о каких-то пролетариях. «Тринадцать зверей во главе пятисот зверей», – говорит он о тюремных каторжниках. Слово «зверь» у него – ежеминутное слово:

– «Зверь проснулся в штурмане»… «Во мне проснулся зверь»… «Это был зверь в человеческом образе»…

Мудрено ли, что даже у хилой старухи в милом рассказе «Правда белого» Джеку Лондону почудился хвост!

А какие зубы у этих людей, – звериные бивни и клыки. Один так вцепился зубами в другого, что челюсти пришлось разжимать топором! Третий дошел до того, что укусил своего же пса. Человек укусил собаку!

– «Вонзил свои зубы в плечо собаки до самой кости», – читаем в рассказе «Батар» (III, 173).

Вообще, во всем этом необъятном зверинце людей, от Ист-Энда до Форти-Майля, мне удалось отыскать лишь одного человека:

– «Господи, ну, настоящий человек! Вот только говорить не умеет!».

Да и то оказался пес, помесь сан-бернара и овчарки (т. VI, стр. 87)1

II


Жутко в человеческом зверинце. Тигры за волками, волки за тиграми, – вечная ловитва, погоня! Щелкают зубы, дыбится шерсть, лови, держи, догоняй! «Я их сцапаю, я их поймаю!» – повторяет герой Джека Лондона, и таков их общий девиз. «Он решил поймать Биг-Алена, хотя бы это ему стоило жизни», – говорится в одном рассказе; не в одном, а решительно во всех.

Самозабвение ловли и травли, упоение погони, облавы, вечный звериный азарт! Читаешь, дрожишь, волнуешься: сцапает или не сцапает? Так бы и кинулся сам, догнал бы, вцепился бы в горло!

Вот какой-то подросток с товарищем ловит двадцать девять человек:

– Или я их поймаю, или мое имя – не Чарли!

«Пули свистали у наших ушей», – рассказывает юный ловец, но он – никакого внимания; всех перехитрил, одолел: «теперь вы у нас в руках!» – на всех надел кандалы. Это рассказ Джека Лондона «Набег на устричных хищников».

А вот тот же отрок (один!) справился с десятком китайцев: «пули свистали у наших ушей», но он всех изловил, полонил и победоносно доставил в кутузку. Это рассказ Джека Лондона «Белые и желтые».

А вот он в ничтожной лодчонке осаждает огромный корабль, всех берет в плен, кого хочет; а его приятель (один!) налетает на двадцать человек и хватает их всех, с челноками, с сетями:

– Пули свистали у наших ушей, но Чарли только смеялся…

и всех своих пленников, к радости автора, торжественно доставил в кутузку. Это два рассказа Джека Лондона: «Проделка Чарли» и «Осада Ланкаширской Королевы».

И еще, и еще рассказы о таком же уловлении человеков, с тою же непременной кутузкой, с выстрелами и сверканием глаз. Недаром отец Джека Лондона, некогда служа в городовых, сам охотился за всякими людьми и, – как сообщает писатель, – за каждую пойманную жертву получал определенную мзду. Его дети, бывало, спрашивают:

– Много ли, папаша, наловили?

и если папаша кивнет головой, они радуются, хлопают в ладоши: будет им любимое блюдо! Сын такого «охотника», Джек Лондон с восторгом рассказывает, как его великолепные герои получают по рублю, по полтиннику за каждого, кого выдадут полиции. Почитайте-ка его книгу «Приключения рыбачьего патруля».

Впрочем, не в полтинниках дело, была бы облава, погоня. И вот за каким-то мужчиной гонится какая-то барышня, переходит пустыни и тундры – от тропика к полярному кругу! – тысячи, тысячи верст! – и уже не в силах идти: у нее лихорадка, чахотка! – ведь, семьдесят градусов морозу, – пройдет два шага, и падает, и ползет на руках, на коленях, – полутруп, полупривидение! – но все же вперед, вперед! – и, наконец, перед нею тот, кого она так долго искала, и она достает револьвер и палит ему прямо в лоб. Это рассказ Джека Лондона «Дорога ложного солнца».

III


Но что это? Неужели я зеваю? Ведь, это же очень интересно. Мне бы дрожать и волноваться, а скулы так и сводит от скуки. «Пули свищут у наших ушей»… «За Гичкоком гонятся индейцы»… «Лови, держи, догоняй!» – но я и дочитать не могу, так и не разрезал страниц и до самой могилы не узнаю, что сделали индейцы с Гичкоком.

Автор из сил выбивается, чтоб меня увлечь и разжечь. Он предлагает огромные призы: золото и женщина тому, кто первый доскачет до столба! Куча золота и красавица-женщина! Он даже предлагает пари:

– Ставлю триста долларов за Гаррингтона!

– Ставлю двести долларов за Савуа!

«Вот, взметая снежную пыль, несутся Гаррингтон и Савуа»… («Дочь севера»).

– Десять на один за Гаррингтона!

Но я вообще не спортсмен. Терпеть не могу тотализатора. Литература отнюдь не ипподром. Азартом читателя не купишь. А Джек Лондон лишь на азарт и надеется; вовлекает нас в ажиотаж: «Я даю тысячу долларов, если ваша собака сдвинет тысячу фунтов!». («Голос крови»).

И такое у него постоянно. Должно быть, он и сам понимает, что без этих погон и облав, без этого ажиотажа и угара его книги ни для кого не прельстительны. В них, ведь, ни душевности, ни лирики, ни проникновения, ни пафоса, вульгарная американская дешёвка! Что же ему и остается, как не эта темная игра на темных звериных страстях. Он, ведь, не умеет, как другие, растрогать, умилить, очаровать, навеять мечту и красоту, ему поневоле приходится – чуть не на каждой странице – ошпаривать вас кипятком! Только это ему и доступно!

Экстра-монстро-гала-представление – таков его каждый рассказ. Слыхали ли вы, например, чтоб собака, обыкновенная моська, взорвала своего хозяина на воздух? Взяла бы пороху и сделала взрыв? Или чтобы человек когда-нибудь был повешен свою собакой? Или чтобы теперь, в двадцатом веке, среди нас появился мамонт? А Джек Лондон только о таком и рассказывает и даже готов показать сапоги из кожи этого самого мамонта! Он пыжится быть эксцентричным, непрерывно изумлять и поражать, но, – увы! – его сюрпризы и фокусы не заменят очарование поэзии. Бедная, оголтелая душа, он бросается от полюса к экватору, всюду ищет оглушительных сюжетов – о звериных страстях, кровопролитиях, но у него под пером самое неслыханное, экзотическое превращается в банальность и скуку. Чехов писал о заурядном: о провинциальных девицах, о дворниках, но каждое слово его ослепительно, в каждом образе – откровение! А Джек Лондон лишь об ослепительном и пишет, только о раритетах и монстрах, но все это у него заурядно, старо, – пыльная литературная рухлядь! Ни единого свежего слова!

Вся его экстравагантность, как мы видели, сводится только к кулаку: доктор лечит больного кулаком; поэт, явившийся в редакцию, получает, вместо гонорара, плюху, и даже священника перед самым венчанием бьют! Только здесь, только в этой области Джек Лондон – несравненный маэстро.

Для всех своих экстра-гала-представлений он избрал навсегда Аляску. Все сногсшибательное, ошеломляющее происходит у него именно там. Если жених, например, зарежет отца своей невесты и вместо свадебного букета поднесет ей голову убитого, – знайте, это случилось в Аляске! Но где же хоть одно не рутинное, не пошлое слово, которое сказал бы Джек Лондон об этой изумительной стране? Все его клондайкские рассказы – дешевая, вульгарная феерия, пантомима для третьестепенного цирка: вигвамы, мокасины, шаманы.

– О, белолицый брат мой!

– О, могущественный предводитель Стиксов, владыка лося, медведя и оленя. Вот стоит пред тобою Белый Человек…

– О, Белый Человек, которого мы назвали Убивший Оленя и которого зовут еще Волком и Сыном Волка, – таков стиль этих гимназических рассказов, – смесь Майн-Рида и Вампуки! Я как вижу это в «Кривом Зеркале»:

– «Прекрасная Индианка Винапи, или Адская Месть Краснокожего».

Прекрасная индианка Винапи, – стройная как дерево Монди, что растет на горе Моно-Чаги, – скажет своему Койо-Куку: заведи белолицых на скалу Тлин-Тинеха, чтобы все до одного погибли, и я буду твоею женщиной! И ради прекрасной Винапи он погубит целое полчище белых, заведет их, заманит на верную смерть, и когда они его пристрелят, к нему придет, – под музыку тапера, – прекрасная индианка Винапи и споет ему песню джис – ук и шепнет ему: я твоя! – и прижмется к его мокасинам, и он сладостно, блаженно умрет – под печальную музыку тапера.

О, бессмертная пошлость, это ты! Эта забубенная вульгарность; эта цирковая трескотня дешевых, грошовых эффектов, рассчитанных на публику райка; эти фейерверки и сальтомортале, – вечно одни и те же; эта бульварность сюжетов, револьверных, кровавых, уголовных, с адскими кознями и рокамбольными подвигами, – все это делает из Джека Лондона непревосходимого, единственного чемпиона всемирной пошлости!

IV


И есть же где-то сердца, которые именно этой дешёвкой утоляют свою жажду красоты и поэзии, возвышенных упоений, страстей. Именно к этой прогорклой сивухе приникают теперь многие уста!

У нас, например, в России, – Джеку Лондону триумф небывалый. Будто только его и ждали! Встретили с колокольным звоном. О нем – лекции, статьи, рефераты, – в Риге, в Одессе, в Баку! И Петербург, и Москва наперебой издают его книги, – тысячи, десятки тысяч книг! Еле успевают печатать, а читатель требует еще и еще! И даже на самых верхах нашего литературного Олимпа ему поклонение и почет:

– Чарующий, неотразимый Джек Лондон! – захлебывается сам А. Куприн.

– Чудесный талант! Ему славное место среди сильных! – восклицает Леонид Андреев.

И пошло, покатилось по всем газетам, журналам:

– «Крепкие мускулы!», «Свежая кровь!», «Экстаз борьбы и страсти!», «Железная воля!», «Вдохновенный дикарь!».

И вот уж его ставят рядом с Киплингом, Мопассаном, Кнутом Гамсуном («нет, выше, выше!»), вот уж мы все перед ним на коленях:

– Учитель, учи нас, как жить!

«Учитель бодрости, – пишет о нем Н. Лопатин. – Он позвал нас к бодрости, к жизни, к борьбе». Он нас спасет, осчастливит. «Это страшно хорошо, – ликует один юный писатель, чуть не танцуя от радости, – это страшно хорошо, что Джека Лондона читают все. Я просто радуюсь тому, что этого с неба свалившегося писателя читает едва ли не все (?!?) взрослое население России». («Од. Нов.», июнь 1912).

– «Успех Джека Лондона следует рассматривать как чрезвычайно радостное явление в истории наших общественных настроений», – восклицает «Утро России».

Все чувствуют себя именинниками, поздравляют друг друга, как на Пасху, один я ничего не понимаю и спрашиваю тысячу раз:

– Почему, почему с такой страстью и радостью вы глотаете эту сивуху, как некий божественный нектар?

Но никто мне не хочет ответить, и я бы ни за что не догадался, если бы в одном из журналов на днях не прочел такое:

– «Пафос борьбы – живой нерв творчества Джека Лондона… Борьба составляет ту необходимую атмосферу, в которой только и могут жить его герои»… «Непрерывность борьбы»… «борьба»… «мы боремся»… «борьбою»… «о борьбе»… («Соврем. Мир»).

– «Проповедь бодрости, борьбы!» – восклицает г. Н. Лопатин. «К работе, к борьбе!» – твердит г. Л. Андреев.

Так вот отчего наши русские «жители» так восторженно ринулись вдруг к этому вульгарному Джеку! Он сказал им магическое слово: победа, свобода, борьба, – и нет ничего для них слаще. Они все простили ему за это восхитительное слово. Прилипли к заплеванным углам и, как тараканы, раздавленные смазным сапогом Пришибеева, блаженно, влюбленно сюсюкают: победа, свобода, борьба…

– Какая победа? Где?

– На Сандвичевых островах!..

и самозабвенно мечтают о мустангах, о скальпах, о вигвамах, – а в газетах и журналах ликование: «наконец-то обыватель пробуждается!» – хотя кому же не ясно, что именно эта грошовая дешёвка баюкает его, как баюшки-баю. Недаром же «Пинкертон», где такая же воля к борьбе, есть порождение самых косных слоев человечества! Да и к какой борьбе? – к боксу, к поножовщине, к членовредительству, к майн-ридовским схваткам с пиратами, – о, я думаю, сам Кшепшицюльский одобрит такую борьбу, – но чем она приманчива для Тана, для Куприна и для «Современного Мира», – я, должно быть, никогда не пойму.

Может быть, их прельстила в этой борьбе «первобытность»? Нынче все помешаны на первобытности: пожалуйста, чтобы первобытнее! Звериность, дикость – величайшая ныне хвала. Один писатель недавно самого Толстого назвал зверем.

Любите так чисто и свято, как звери! – ведь воскликнул же современный поэт, и вот юркий американский репортер, чтобы потрафить на спрос (а спрос этот нынче – всемирный), скинул галстук и желтые ботинки, вдел колечко в ноздрю, встал на четвереньки и рычит, изображает из себя blonda bestia, дикаря, леопарда, и все стонут, рыдают от восторга:

– Обольстительный Джек Потрошитель!

А это ему и нужно. Скалит пломбированные зубы, так и норовит укусить, и с радостью отрастил бы себе хвост, лишь бы вышло еще первобытнее. И послушать его самого, – так нет человека на свете смелее, вольнее, зверинее. Он и пират, и дикарь, и бродяга, а если говорит о людоедах, то непременно с таким экивоком, будто он и сам людоед. «Он сам Сын Солнца, он сам Морской Волк!» – поют-заливаются критики. – «Он сам рыл золото в Клондайке, утопал в море, голодал в трущобах городов», – восхищается Леонид Андреев…

Но вот, как бы в насмешку, появляется его автобиография «Дорога», – и что же! Даже в этой нестерпимо-хвастливой, хлестаковской, саморекламной книжонке, где автор то и дело причмокивает:

– Вот я какой молодец!

даже там ему пришлось признаться, что он нисколько не волк, а заяц, ибо величайший его подвиг, оказалось, был тот, что он некогда зайцем проехал по железной дороге! (М. т. XIV, стр. 61 – 91).

V


В той же биографии он, немилосердно кокетничая, кается пред читателем во лжи:

– «Я лгал упорно, последовательно и бесстыдно» (стр. 8), – в чем мы никогда не сомневались. И не потому, что он ежеминутно сообщает такое, что даже стыдно читать: как один одолел семерых или как, на глазах жениха и пятисот гостей, увез со свадьбы невесту, да так, что никто не заметил! (I, 141; X, 208. М.) – это меня не смущает, на то он и рокамбольный писатель! – а потому, что из-под всех этих звериных мехов, в которые он драпируется, нет-нет, да и проглянет порою бумажная цветная манишка! Янки, коммивояжер в котелке, разыгрывает Заратустру или Байрона! Торгует океанами, бурями, Люциферами, прериями:

– Не угодно ли? Свежий товар!

и под фирмой «Борьба и стихия» всучивает нам всякую лежалую дрянь, которая еще со времен Шатобриана завалялась на европейском рынке. Он знает своего покупателя, – всемирного беспросветного хама, – и, поверьте, ниспровергнет вселенную, а своего давальца не тронет: «стул господину клиэнту!». Пиратствует, людоедствует, но глаз не сведет с покупателя: «вам этот узорчик понравится?».

Вот в звериных шкурах, с дубинами в руках, на берегу океана, «как первобытные пещерные жители», охотятся за дикими зверьми какие-то самец и самка.

– «Во мне проснулся первобытный инстинкт, я чувствую себя сильным самцом!» – говорит этот пещерный дикарь (I, 265) и машет окровавленной дубиной.

– «Мой мужчина!» – говорит ему «самка» и, – как принято у оперных дикарок, – коптит над костром какое-то дикое мясо.

Но знаете ли, кто эти пещерные жители, эта самка и этот самец? Самка – поэтесса Мод Брюстер, написавшая стихами и прозой девять или десять томов, а самец – ученейший критик Ван-Вейден, который именно об этой поэтессе написал очень много статей. Они потерпели в океане целых три (или четыре?) крушения, и вот – на необитаемом острове. Постепенно, к радости автора, они стали первобытны, как звери, и, как звери, полюбили друг друга.

Все превосходно. Оба в пустыне. Живут под одною кровлей и месяц, и два, и три. Но когда этот великолепный дикарь хочет у своей милой дикарки поцеловать концы пальцев, она говорит: ах, нет!

– Почему же?

Ведь, они не повенчаны! И только когда вдали показался спасительный корабль, а, значит, и законное супружество, дикарка стала податливее, и все пошло как всегда во всех бульварных романах, в том же маргариновом стиле:

«Наши глаза встретились… и я заключил ее в объятия… Мои губы прильнули к ее губам:

– Моя крошка, моя маленькая женщина…

– Мой муж, – сказала она с счастливым вздохом, пряча головку на моей груди.

– Еще один поцелуй, радость моя, – шепнул я, – один поцелуй раньше, чем они придут.

– И спасут нас от искушения, – договорила она с очаровательной улыбкой, полной самой нежной любви». («Морской волк», стр. 321).

Ах, этот пират и бродяга знает своего потребителя, на вершочек не пойдет против него. Разрушит и небо, и землю, а у г. клиента – пуговки, пылинки не тронет. «Пожалуйте, у нас покупали». И если обыватель потребует пиетета к своей двуспальной постели, наш Заратустра даже на необитаемом острове будет охранять эту постель. И – характерно! – когда он слышит о каком-то преступнике, он из-за прилавка восклицает:

– Но почему же его не повесили?.. Соединенные Штаты достаточно, ведь, могущественны, чтобы найти суд над подобным субъектом! (IV, 27).

А покупателю чего же и надобно. «Соединенные Штаты могущественны», «преступников нужно вешать», «двуспальная кровать освящена», – чего же ему еще! Молодец Заратустра, – потрафил! И этот вечный кулак, эти погони, облавы, эти револьверные выстрелы, эти барабанные эффекты, годные для буйволовых нервов, – все это как бы нарочно создано для того же многомиллионного Хама! Молодец Заратустра, – потрафил!

А русская интеллигенция в восторге:

– Учитель, учи нас, как жить!..

***


Эти торопливые строки да послужат новой иллюстрацией к той несомненной прописи, что идеология титанизма, стихийности, бури и натиска, которая так пышно сказалась в современной нашей словесности, – например, в «Океане» Л. Андреева, в его поэме «День гнева», в «Ключах счастья» г-жи Вербицкой, в «Морском Волке» и «Клондайкских рассказах» Джека Лондона и пр., и пр., и пр., – есть нынче идеология мещанственная, идущая на потребу тем самым устоям, против коих она, якобы, бунтует. Оттого-то все касания к этой теме фатально приводят к пошлости. Дух жизни уже дышит не здесь: тот индивидуализм, который недавно дал всеевропейскому искусству такие обильные и богатые плоды, ныне уже окончательно иссяк, и вульгарные творения Джека Лондона суть лучшие показатели этого.

***


Мне говорят: а что же «Мартин Иден»? Почему я ни слова не сказал об этом лучшем романе Джека Лондона?

Да, «Мартин Иден» – превосходный роман, но в нем не столько талант Джека Лондона, сколько талант Колтоновского. – Какого Колтоновского? – Переводчика, того самого, который некогда так хорошо перевел известную песню Конопницкой:

Как король шел на войну,
В чужедальнюю страну, –

что вышло лучше подлинника. Это чудо он совершил и теперь. Он значительно сократил роман, смягчил вульгарное, резкое, ввел такие полутона и оттенки, о которых автору и не мечталось, придал остроту диалогу, усложнил эпитеты, – и получилось то очарование, которого в подлиннике нет2. Я считаю своим долгом так громко приветствовать незаметный подвиг г. Колтоновского, ибо издавна привык приходить в исступление от большинства переводов.

Ну, за что, например, г. переводчик сделал Гея Стокарда сыноубийцей? Заставил этого доброго малого схватить своего младенца и разбить ему голову о бревна! Пусть он заглянет в подлинник, и он увидит, что его перевод – клевета: Гей Стокард в крови сына не повинен! (См. «Бог его отцов», стр. 208, т. IV).

В Москве переводят этого автора лучше, но не на русский язык, а на какой-то другой. В переводах г. И. Маевского то и дело читаешь:

– Хобо…

– Проспектировать…

– Салун…

А если спросишь его, что же такое хобо, он ответит, не смущаясь:

– Трамп!

Эти милые переводы следовало бы вновь перевести. Но все же и такие переводчики оказывают Джеку Лондону величайшее благодеяние. Я недавно прочитал «Sea-Wolf», «Морской Волк», по-английски и с тоской убедился, что это два скучнейших, томительных тома, нудных до обморока. А по-русски это шустрая книжка, которую прочтешь и не заметишь. Ну, как не поблагодарить переводчиков.

К. Чуковский

1 Почти все мои ссылки и цитаты относятся к петербургскому изданию Джека Лондона: «Собрание сочинений, с предисловием Леонида Андреева. Кн-во «Прометей», Н. Н. Михайлова». СПБ, 1912-1913. Есть еще одно издание, московское: «Джек Лондон. Полное собрание сочинений. Кн-во И. А. Маевского». М. 1912-1913. Ссылки на это издание я буду отмечать буквой М.

2 Во всех десятках и десятках томов Джека Лондона только один «Мартин Иден» да три крошечных рассказца («Правда белого», «Тысяча дюжин», «Уйма золота»), которые хоть сколько-нибудь поднимаются над уровнем безнадежной посредственности. Но они для него не характерны, и не они привлекли к нему такие толпы читателей.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования