ИС: «Правда»
ДТ: 13 декабря 1935 г

Разговор с шестиклассником

– Каких ты знаешь писателей-разночинцев?

– Чернышевский... Добролюбов... Никитенко... Белинский.

– Никитенко? Какой Никитенко? Никитенко был бюрократ, царский цензор, а ты ставишь его на одну доску с Белинским!

Школьник достает из своего ранца учебник 1 показывает мне победительно.

«Сборник (стихов Некрасова) встретил суровый отзыв двух разночинцев: профессора Никитенко и Белинского». (Стр. 132).

Какой, однако, странный учебник! Растолковал на предыдущих страницах, что писатели-разночинцы были борцами за раскрепощение трудящихся масс (стр. 126–130), и тотчас же в ряды этих бойцов зачисляет умеренно-либерального монархиста-чиновника, пристегивая его плюгавое имя к имени Виссариона Белинского.

– Расскажи-ка мне лучше, – обращаюсь я к школьнику, – как произошел знаменитый разрыв между писателями-разночинцами и писателями дворянского лагеря.

– Очень просто, – отвечает он. – Некрасов написал поэму «Саша» и высмеял в этой поэме одного дворянина. Писатели-дворяне обиделись и...

– И?

– И сформировались два лагеря.

Школьник показал мне 127-ю страницу учебника, где приводятся такие четыре строки из некрасовской «Саши»:

«Это в простом переводе выходит,
Что в разговорах он время проводит,
Если ж за дело возьмется – беда,
Мир виноват в неудаче тогда».

И об этих строках говорится:

«Неудивительно, что такая оценка дворянства сильно задела писателей-дворян. Два лагеря отчетливо сформировались. Между ними – открытая вражда...»

Все это – сплошная фантастика. У нас нет ни одного документа, который свидетельствовал бы, что личность героя «Саши» задела хоть в самой малой мере Анненкова, Дружинина, Фета, Григоровича, Льва Толстого, Тургенева и других представителей дворянской словесности. Напротив, именно дворянская группа писателей, начиная с Аксаковых, горячо приветствовала «Сашу» Некрасова, потому что ошибочно увидела в ней свое, дворянское «примирение с действительностью».

И какое упрощенчество во всей этой лжи: дворяне обиделись на какие-то (совсем необидные!) четыре строки, и вот «сформировались два лагеря». К таким ли методам мышления о процессах литературной истории должны мы приучать наших школьников?

Читаю дальше и натыкаюсь на такие слова:

«В 1846 году Некрасов вместе с писателем Панаевым купил основанный еще Пушкиным журнал «Современник» и пригласил в сотрудники лучших писателей того времени. Среди них (т. е. среди приглашённых) были: Тургенев, Григорович, Лев Толстой, критик Белинский...» (Стр. 133).

Каким образом Некрасов в 1846 году мог пригласить к себе в качестве «лучшего писателя» восемнадцатилетнего студента Льва Толстого, который в то время еще не написал ни строки?!

Невежество авторов так велико, что в пяти строках они делают пять ошибок. Вчитайтесь, например, хотя бы в такую тираду:

«Он (Некрасов) написал «Петербургские углы». Хороший отзыв Белинского об этой книжке ободрил поэта, и Некрасов выпустил несколько сборников, в которых, кроме Некрасова, приняли участие такие крупные писатели и критики, как И. С. Тургенев, А. Н. Герцен, В. Г. Белинский, Ф. М. Достоевский».

Тут что ни слово, то ляпсус. Во-первых, «Петербургские углы» никогда не были книжкой. Они напечатаны в одном альманахе среди множества других произведений. Книжкой могут назвать этот очерк лишь те, кто никогда не видали его. Во-вторых, чтобы «выпустить несколько сборников», Некрасову незачем было дожидаться от Белинского хорошего отзыва о несуществующей книжке, так как почти все свои сборники он выпустил еще до этого «хорошего отзыва». В-третьих, о перечисленных авторах никак невозможно сказать – «писатели и критики», потому что критик здесь только один. В-четвертых, «писатели и критики» – это словосочетание вообще невозможно, так как критики тоже писатели.

И таким образом люди, которым надлежало бы самим поучиться, берут на себя смелость учить миллионы детей!

Смелость их воистину не имеет границ. Так, в предисловии они похваляются тем, что ими «значительно углублен анализ художественной формы» произведений словесности, но при этом «углубленном анализе» смешивают... амфибрахий с анапестом. У Лермонтова стопа в одном стихотворении читается так:

УвЯл он,

они же уверяют, что надо читать:

Увял Он,

и всячески расхваливают это ударение на о, которого, в сущности, нет.

Действительно, анализ углубленный...

И как могут они, эти люди, анализировать форму того или иного произведения словесности, если они так нечувствительны к форме своих собственных писаний: говорят о гениальных мастерах и художниках слова, а у самих все слова стоеросовые.

Об одном произведении Гоголя они, например, выражаются так:

«Поэтому данная (!) повесть бесспорно (!) должна быть (?) отнесена к юмористическим произведениям нашего (?) писателя». (Стр. 69).

Эта фразеология департаментской казенной бумаги самым своим стилем компрометирует то, что авторы могут сказать о великом произведении поэзии.

Порой департаментский стиль сочетается в книге со стилем бухгалтерским.

«Поэт в начале четвертой строфы дает итоговое заключение: «Все хорошо под сиянием лунным». (Стр. 137).

Такой бездушный канцелярский стиль проходит через всю эту книгу. В статье о Лермонтове, например, говорится: «Наиболее характерным для данного периода...» «Не трудно видеть, что в данном стихотворении...» «Для нас ясно, что в данном произведении...»

Так как словарь у авторов до крайности скуден, то про самые разнообразные произведения словесности они часто повторяют одну и ту же банальщину:

– Литература ярко отразила (стр. 44).

– Лермонтов ярко отразил (стр. 45).

– Шевченко ярко отразил (стр. 115).

– Гоголь ярко обрисовал (стр. 82).

– Лермонтов ярко рисует (стр. 56).

Таким образом, детей с самого раннего возраста приучают к дешевым штампованным фразам при оценке литературных явлений.

Серость и унылость этой книги нарушается лишь ее словесными промахами.

Так, например, о Шевченко авторы на стр. 122 сообщают, что демократия «приняла его за своего друга и учителя» – и это слово «за» здесь звучит неестественно, ибо принять кого-нибудь «за», значит – ошибиться. («Я принял тебя за друга, а ты оказался врагом»). Вряд ли такова была мысль, которую намеревались высказать авторы.

Справедливость требует отметить, что не все статьи этого учебника одинаково плохи. Иные написаны хотя и серо, но более грамотно, более старательно. Дело объясняется тем, что, кроме С. Флоринского и Н. Трифонова, эту книгу написали еще три человека. О Пушкине и Гоголе – Б. В. Рождественский, о Лермонтове и Толстом – Б. Я. Брайнина, о Демьяне Бедном – Е. Е. Северин, но почему-то на переплете показаны лишь авторы самых худших статей. Впрочем, и худшие и лучшие тут почти одинаковы: их объединяет тот корявый, бюрократический стиль, который я назвал бы наркомпросовским.

К. Чуковский

1 С. Флоринский и Н. Трифонов. Литература XIX–XX вв. Учебник для 6 и 7 классов средней школы. Допущено Наркомпросом РСФСР, Москва. 1935 г.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования