ИС: «Литературная газета»
ДТ: 31 декабря 1940 г.

Невидимки

I


Хотя в литературе уходящего года было немало ошибок и неудач, все же мне хочется помянуть эту литературу добром, так как не раз появлялись в ней книги, доставлявшие мне радость.

Я говорю не о прославленных книгах. Мне хочется с благодарностью вспомнить те книги, о которых я не прочел в современной печати ни единого доброго слова.

Каждый месяц у меня на столе появлялось несколько таких книг-невидимок, и я радовался им в одиночку или вместе с другими читателями, так и не дождавшись того, чтоб нашу читательскую радость разделили рецензенты и критики.

Вот, например, обойденные критикой книги, которые я прочитал за последние дни.

Книга Якова Минченкова «Воспоминания о передвижниках». Талантливая, блещущая горячими красками, книга. Покуда я не читал ее, передвижничество было для меня почти отвлеченным понятием. Теперь эта алгебра наполнилась живыми людьми, и даже самые бесцветные художники – например, Лемох или Шильдер – здесь изображены с незабываемой яркостью. Многим писателям следовало бы поучиться у Минченкова мастерству литературного портрета (см., например, его характеристики Репина, Куинджи, Дубовского, Мясоедова, Поленова).

К сожалению, те писатели, которым я рекомендовал прочитать его книгу, говорили:

– Но ведь это о живописи!

В их словах для меня обнаружился странный порок многих и многих современных писателей. Они почему-то считают, что живопись их не касается. Гоголь неотделим от Александра Иванова. Гаршина нельзя себе представить без Ярошенко и Репина. Для Горького каждая картина того или иного большого художника нередко бывала событием. А нынешним литераторам кажется, что, например, история передвижничества – то есть целый этап в истории русской культуры – «не по их специальности»!

Книга Минченкова – неровная, порой дилетантская, но в ней – бесценный биографический и бытовой материал, разработанный темпераментной, сильной рукой, и пренебрегать ею никак невозможно. Большая заслуга автора, что он с жарким сочувствием выдвинул именно те черты передвижничества, которые созвучны советскому восприятию искусства.

II


Вторая книга, прочитанная мною на днях и доставившая мне огромную радость, это – «Сентиментальное путешествие» Лоренса Стерна в изумительном переводе А. Франковского. Стерн так причудлив, многостилен, изыскан, что перевод его произведений на русский язык казался мне до сих пор невозможным. Те переводы, которые существовали до настоящего времени, были клеветою на Стерна. Тонкие и гибкие фразы превращались в какие-то бревна. Так что, в сущности, до настоящего времени мы совершенно не знали одного из величайших писателей Запада, могущественно влиявшего на нашу словесность (начиная от Радищева и кончая Толстым).

Перевод Франковского есть реабилитация Стерна. Сила этого перевода – в необыкновенном богатстве изощренных тональностей речи, в пластике языка, подчиняющегося малейшим прихотям стерновской мысли, в тех капризных переходах от умиления к юмору, которые до сих пор не удавались ни одному переводчику. Вообще книга издана превосходно, с чудесными иллюстрациями и очень неплохим предисловием. Жаль только, что в предисловии не сказано о русском стернианстве, о влиянии «Сентиментального путешествия» на целые поколения русских людей.

III


Третья книга была получена мною из Львова.

Это – «Збiр винограду», книга стихов украинского поэта Максима Рыльского, лучшая из всех его книг. Мы часто налепляем на писателей ярлыки: «символист», «акмеист» и т. д. и из-за этих ярлыков не замечаем писателей. На Максима Рыльского критики давно уже наклеили ярлык: «неоклассик», и теперь, когда заходит речь о его сочинениях, пишут не столько о нем, сколько о наклеенном на него ярлыке. Пишут, повторяя друг друга, о его строгой, «кованой», классической форме, о его пристрастии к старинным терцинам, октавам, сонетам. Одни хвалят его за это, другие бранят, не замечая, сколько свободы и страстной лиричности вносит он в эти закостенелые формы. В своей книге говорит он не только об огромных вещах; ему дороги и малые темы: о рыбной ловле, об охоте на вальдшнепов, о вобле, об огурцах, о собаках, о старом шкафе, который он видел когда-то ребенком в родительском доме, но даже эти заурядные образы, чуть только они попадают к нему на страницы, становятся у него поэтичными, словно мы видим их в детстве – глазами пятилетних детей. Именно тем и сильна его лирика, что она влюбляет нас в мир. Такое счастливое дарование у Рыльского: о чем бы он ни говорил в своих стихах, в каждом его образе чувствуешь «солнце и сердце». Его книгу можно бы назвать книгою счастья. Иногда это счастье выражается у него в торжественном гимне (прекрасны стихи, посвященные Сталину, освобожденной Западной Украине), иногда – в юмористической усмешке, иногда – в прославлении тех заурядных вещей, которые делают для него жизнь прекрасной, – но в каких бы формах ни изливалась у Рыльского радость, он никогда не говорит о ней фальцетом. Всюду – искренний, простой, человеческий голос, с горячими, живыми модуляциями.

IV


В поэме «Любовь» Рыльский пишет: «Все слова – певучие струны, если они под смычком настоящего мастера. Ведь железобетон и чугун, воспетые Павлом Тычиной, прозвучали таким псалмом, какого иные из нас не сложили бы, взяв и более утонченные материалы».

Эта характеристика украинского поэта Павла Тычины стала мне понятна лишь теперь, когда я прочитал его стихи в русском переводе под редакцией Николая Брауна. Эта книга (Павло Тычина. «Избранные стихи», М. 1940) тоже не встретила почему-то широкого гостеприимства у критики. Между тем, даже в той поневоле несовершенной копии, которую дают переводы, чувствуется своеобразное очарование поэзии Тычины. Очарование это заключается в кажущейся хрупкости, легкости, зыбкости, нежности, призрачности, которая, если всмотреться, оказывается такой же массивной и прочной, как чугун или железобетон. Похоже, что видишь поблескивающий в утреннем небе голубовато-серебристый самолет, – и как удивляешься, когда, снизившись, он является тебе смертоносной крепостью. К сожалению, в переводе иногда ослабляется именно эта вторая особенность поэзии Тычины. Например, в «Пiснi пiд гармонiю» он говорит:

Нам робити да врагiв бити,

а в переводе читаем:

Мне учиться, тебе лениться.

Надеюсь, что «лениться» совсем не то же, что «бить врагов».

Конечно, со стороны переводчика здесь нет никакой злонамеренности, но энергия подлинника сильно ослаблена. Впрочем, перевести Тычину – нелегкое дело, и необходимо признать, что, несмотря на кое-какие провалы, советские переводчики справились с этой задачей. «Ивасик Телесик» в переводе С. Маршака, «Как мы писали письмо Коцюбинскому» в переводе Николая Асеева, «Детство Туманяна» в переводе В. Звягинцевой, «Партия ведет» в переводе Н. Ушакова, некоторые переводы Всеволода Рождественского, М. Комиссаровой, Н. Брауна завоевали для Павла Тычины несокрушимые симпатии русских читателей. Жаль, что в книжку «Избранных стихов» не включен перевод замечательной «Пiснi про Кiрова»:

Зелен сад-виноград,
Славне мiсто Ленiнград!
А якi твоi слова
Про Сергiя Кiрова?

Между тем эта «Пiсня» имеется в отличном переводе Григория Петникова.

V


Что касается ряда ценнейших литературоведческих книг, изданных в 1940 г., их наша критика по-прежнему продолжала замалчивать, ибо до сих пор еще не научилась писать на эти увлекательные темы для широких читательских масс. Словно это тоже – не ее «специальность». Даже об избранных произведениях В. Г. Короленко, так любовно и талантливо проредактированных А. Б. Дерманом для Детиздата, мне не довелось прочитать ни одного полноценного слова. Сухие монотонные отписки. Между тем это издание, хотя и предназначено оно для детей, чрезвычайно ценно и для взрослых: оно расширяет и обогащает наши знания об одном из величайших праведников русской литературы, оно дает нам возможность по-новому понять и полюбить большого художника, «с большим, в три обхвата, сердцем».

Но и работа Дермана прошла незамеченной.

Мне, читателю, это кажется ненормальным и странным. Мне хотелось бы, чтобы о каждой нововышедшей книге профессиональная критика сообщала мне свое авторитетное мнение. Так и поступали в старину все журналы: и «Библиотека для чтения» (Сенковского) и «Отечественные записки» (эпохи Белинского). А теперь у критиков установился обычай направлять все свои прожекторы на какую-нибудь одну (может быть и превосходную) книгу, и озарять ее сотнями тысяч свечей, а прочие книги остаются во мраке, и во мраке остается читатель, часто не знающий, что из них выбрать. Эту практику пора бы прекратить. Я вспомнил только те книги, которые мне довелось прочитать в ноябре – декабре. В течение года таких книг наберется, пожалуй, три или четыре десятка. Не могу понять, почему прошла незамеченной книга Голубова «Из искры пламя» (о декабристах), вышедшая в том же Детиздате. Почему первый том русских сказок, вышедших под редакцией и в обработке А. Н. Толстого, встречен был общим молчанием. Критиковали только заглавие – действительно очень неловкое – но о большой работе, проделанной в этой книге А. Н. Толстым, не сказали ни единого слова.

К. Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования