ИС: «Литература и искусство» (№ 7 (59))
ДТ: 13 февраля 1943 г.

У живого источника

I


Удивительная история случилась в России с одним молодым человеком. Он приехал в столицу учиться и – неожиданно для себя самого, без вcякой натуги, шутя – создал гениальную книгу, бессмертное творение русской словесности, которое живет и живет уже больше ста лет и несомненно проживет еще тысячу.

Девятнадцатилетний круглощекий мальчишка, еще безусый, только что со школьной скамьи, – как изумился бы он, если бы кто-нибудь тогда, в 1834 году, предсказал ему грандиозную судьбу его полудетского опыта!

И как громко расхохотались бы тогдашние критики, если бы кто заикнулся о том, что эта бедная рукопись малозаметного, угловатого провинциального мальчика есть классическое произведение русской поэзии, которое и тогда будет волновать миллионы сердец, когда навеки засыплются библиотечной пылью многошумные книги тогдашних литературных кумиров.

Звали мальчика Петр Ершов, а его рукопись была «Конёк-Горбунок».

В литературной биографии Ершова меня всегда поражали две странности. И первая странность такая. Почему после того, как он незрелым подростком написал свою знаменитую книгу, он до конца своих дней уже не мог написать ничего? Жил он долго, и у него хватило бы времени сочинить хоть сорок таких же замечательных книг, а он сразу после «Конька-Горбунка» выдохся весь без остатка. Не то, чтобы он бросил перо. Он продолжал писать, и порою с большими претензиями, но у него всякий раз получались дюжинные, гладкие, эпигонские вирши типичной литературной посредственности.

Еще более разительной кажется мне вторая странность биографии Ершова. Почему, создавая свою детскую книгу, которая является, так сказать, хлебом насущным для всех пятилетних, шестилетних, семилетних детей, он ни разу не догадался, что это – детская книга?

И никто из окружавших его тоже не догадался об этом. Напечатана она была в журнале для взрослых. И критики мерили её только такими аршинами, которыми измеряются книги для взрослых. И Белинский ругал её, как книгу для взрослых. И Плетнев восхищался ею, как книгой для взрослых. Сам Ершов, наравне с современниками, видел в ней опыт простонародной поэмы, предлагаемой просвещённым читателям, как некий литературный курьёз.

Он даже как будто стыдился, что он автор «мужицкой» книги. По крайней мере, за всю свою долгую жизнь он никогда уже не возвращался к простонародному крестьянскому стилю, которым написан «Конёк-Горбунок», а пытался культивировать стиль тогдашней высокой поэзии, сочиняя послания и эклоги в духе Жуковского, хотя и был в этой области беспомощен, безличен, неудачлив.

И тут, мне сдается, разгадка первой странности его биографии. Виртуоз-балалаечник, он отшвырнул от себя балалайку, чтобы играть на позолоченной арфе. Мастер великорусского народного стиля, которым он владел в совершенстве, так как и сам был человек из народа, он тотчас после «Конька-Горбунка» отрёкся от этого стиля, пренебрёг им и ни разу не сделал попытки вернуться к нему в своём творчестве.

Отсюда все его неудачи и немощи. Оттого-то он и стал бесплоден, как засохшее дерево, что оторвался от родной своей почвы, от народа, который дал его творчеству такие могучие соки, – от народной речи, от народного юмора, от народного мировоззрения, от народной эстетики.

И тут, как мне кажется, ключ ко второй особенности его биографии.

Дворянская педагогика первой трети XIX века относилась к фольклорной народной поэзии чрезвычайно брезгливо, оберегая высокородных детей от «мужичества».

Слова «деревенский», «крестьянский» были в дворянской педагогике словами ругательными. Народные сказки и песни считались вульгарщиной, достоянием избы и лакейской. Вполне естественно, что на первых норах «Конёк-Горбунок» стал печататься, как лубочная книга для низового читателя. Ей бойко торговали офени в деревнях и на ярмарках, – наравне с ситцами, сонниками, вёдрами, иконами, пряниками. Было похоже, что из культурного обихода она ушла навсегда и, сделавшись крестьянскою утварью, утонула в сермяжном море и никогда уже не всплывёт на поверхность...

Однако прошло лет тридцать, и она снова вошла в нашу литературу, но уже в качестве книги для маленьких. Маленькие отвоевали её у больших, и навсегда завладели ею, как драгоценной добычей, и тут только большим удалось разглядеть, что для детей это в самом деле хорошая пища – вкусная, питательная, сытная, способствующая их духовному росту.

К тому времени в нашей стране произошли огромные социальные сдвиги. Русская педагогика стала служить разночинцу, которому не могла не прийтись по душе простонародная форма этого плебейского эпоса, некогда отпугнувшая дворянских читателей.

Как бы то ни было, дети навсегда отвоевали эту книгу у взрослых и передали её по наследству своим внукам и правнукам правнуков, и нельзя себе представить такое поколение русских детей, которое могло бы обойтись без неё.

II


Тут великий урок для всех нас. В этой поучительной судьбе «Горбунка» был явно для всех поставлен знак равенства между детьми и народом. Детское и народное оказались синонимами.

И таких случаев в истории нашей литературы немало.

Именно в силу своей народности, многие подлинно народные книги не раз преображались у нас в книги детские. Судьба «Горбунка» повторяет судьбу сказок Пушкина. Пушкин писал их для взрослых тоже в порядке усвоения и разработки фольклора. Взрослые отнеслись к ним с высокомерной брезгливостью, видя в них падение Пушкина, и даже Баратынский сердился, как смеет великий поэт отдавать свои силы такому низкопробному жанру. А дети, к которым и не думал обращаться поэт, когда писал своего «Салтана», «Золотого петушка» и «Царевну», завладели ими, как своим лучшим сокровищем, и этим лишний раз доказали, что народная поэзия в высших своих достижениях не может не быть поэзией детской.

Все сказки Пушкина, все до одной, были сказки деревенские, крестьянские и по словарю, и по краскам, и по интонациям голоса.

И если мы вспомним, что вещие басни Крылова тоже возникли, как литература для взрослых, и тоже с непревзойденным совершенством воссоздавали простонародную, деревенскую речь, у нас будет полное право сказать, что великий русский народ, то есть русский крестьянин – потому что в ту пору русский народ был почти сплошь деревенским, – продиктовал своим гениальным писателям все лучшие детские книги.

Их устами великий русский народ утверждал свою веру в вечную победу добра, милосердия, правды над криводушием, жестокостью и ложью. А наш изумительный детский фольклор, наши колыбельные песни, наши «потешки», считалки, небывальщины, «старины», сказки! А детские книги Льва Толстого, Ушинского, стихи Некрасова и пр., и пр., и пр.

Этой детской литературой, созданием великорусского народного гения, мы можем по праву гордиться перед всеми народами мира.

Параллельно с этими народными книгами в XIX веке возникла ненародная, антинародная детская литература, начиная с Ишимовской «Звездочки» и кончая «Задушевным словом» Маврикия Вольфа. Вполне понятна литературная немощь этой оторванной от народа словесности. Понятно, почему от нее не осталось теперь ничего, ни единой строки. К концу века с детской литературой случилось то, что когда-то случилось с Ершовым. Чуть она оторвалась от народной эстетики, от народного юмора, от народных идеалов и вкусов, она тотчас же стала бесплодна, как засохшее дерево.

III


Чем же объясняется небывало пышный расцвет детской литературы сразу после октябрьских дней?

Почему еще недавно такая невзрачная, захудалая, хилая и притом почти совершенно безличная, она вдруг заблистала именами первоклассных художников слова и сделалась одной из важнейших и заметнейших отраслей нашей советской словесности? Почему появление иной детской книги, такой, как, например, «Республика Шкид», или «Пакет» Пантелеева, или «Что я видел» Бориса Житкова, или «Рассказ о великом плане» Ильина, или «Почта», или «Мистер Твистер», или «Живые буквы» Маршака, или «Белеет парус одинокий» Валентина Катаева, или «Школа» Гайдара, или «Два капитана» Каверина, или «Кара-Бугаз» Паустовского, или «Лесная газета» Виталия Бианки, или «Вратарь Республики» Кассиля, – почему появление каждой из этих многознаменательных книг бывало в нашей литературе событием?

Почему в такой короткий срок она завоевала себе всесветную славу? Почему она окружена у нас таким всенародным почетом?

Ответ беспредельно прост: было бы неестественно, если бы было иначе.

Не могла страна, где ребёнок стал средоточием всей государственной жизни, страна тюзов, пионерских лагерей, пионерских дворцов, домов художественного воспитания детей, охраны материнства и младенчества, не могла страна, где счастливое детство стало с самого начала, еще с гражданской войны, всенародным девизом, не могла эта страна не создать высокоценных, идейно-насыщенных, обаятельных поэтических книг для детей.

Эти книги, так сказать, производное всей нашей советской культуры. И ни в чем так явственно не сказывается гуманизм советского строя, как в коллективной заботе о детях, проявляемой каждым колхозом, каждым заводом, каждым учреждением нашей страны.

Теперь, как и во времена стародавние, она снова является литературой народной, и в этом, как и в старину, ее главная сила, хотя самое слово «народ» теперь наполнено другим содержанием, чем прежде. Теперь народ – не одно лишь крестьянство, как было в эпоху Ершова, но и вся огромная масса трудящихся.

Знаменательна в этом отношении литературная судьба Маршака. Работая для многомиллионных масс детворы СССР, он, вместе с несколькими другими поэтами, добился универсальности, массовости, всенародности своего литературного стиля. И это лучше всего обнаружилось во время войны, когда он мобилизовал себя для писания плакатов. Эти стиховые плакаты обладают такой общедоступной, неотразимой формой, что, прочти их на заводе, в метро, в казарме, набегу, впопыхах, вся их мысль сразу дойдет до тебя, будь ты хоть тугоумный, хоть усталый, хоть сонный. Они лаконичны, как выстрел, и, хотя они написаны для взрослых, я вижу в них один из триумфов нашей детской поэзии, так как, только пройдя долгую, многотрудную школу поэтического творчества для малых детей, можно достичь такой четкой структуры, такой алмазной чеканки стиха. У Ершова стихи для народа, в силу своей народности, сделались детскими. У плеяды наших детских поэтов стихи для детей стали народными. Детское и народное снова оказались синонимами. Напомню, что многие стихи С. Михалкова сбрасываются теперь с самолётов над фронтом, ибо ныне народ – это армия. Напомню, что знаменитая народная песня «Смерть Чапаева» Зинаиды Александровой, классическая «Клятва бойца» Елены Благининой, «Письмо к Ворошилову» Квитко зародились незадолго до войны в недрах нашей детской поэзии.

* * *


Все вышесказанное внушает нам законную гордость.

Но, спрашивается, использовала ли наша литература всю свою огромную народную силу теперь, в эпоху войны, когда мобилизующее воздействие книги на психику советских детей приобретает удесятеренную ценность?

К сожалению, нет, не использовала. Но об этом в следующий раз.

Корней Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования