ИС: "Звезда" № 9
ДТ: 1929

В защиту Диккенса1

1


С неожиданной и нежной любовью Гиз отнесся к новому изданию Диккенса.

Эту нежную любовь проявили равно и переплетчик, и наборщик, и метранпаж, и корректор.

Строгий шрифт, золотое тиснение, множество старинных иллюстраций, белая как сахар бумага.

Но горе, что бумага лучше текста, а наборщики лучше редактора.

Редактор этих книг - Иван Жилкин. Первую он редактировал один, а вторую совместно с Игнатовой. Обе даны в переводе незабвенного Иринарха Введенского.

Кто такой Иринарх Введенский, мы знаем. Вдохновенный переводчик, огромный талант, но враль, но фантазёр, но неряха. И при этом невежда отчаянный. Переводил он Диккенса очень давно, в сороковых и пятидесятых годах, в пору страшного упадка словесной культуры, когда, под влиянием целого ряда социальных причин, литературная неряшливость достигла невероятных размеров.

Затем-то Гиз и пригласил Жилкина, чтобы тот в новом издании уничтожил все следы этой безобразной неряшливости и дал наконец советским читателям подлинного, неискаженного Диккенса.

Я беру одну из этих книг и читаю:

- "Желаю вам как можно чаще (!) возвращаться с того(!) света (!)" (Д. 398).

С того света? Как можно чаще? Я смотрю в английский текст и вижу, что у Диккенса сказано:

- "Желаю вам всяких благ!"

Переводчик не понял английского приветствия "many happy returns" и придумал от себя небывальщину, а Жилкин сохранил этот вздор для нового издания Гиза.

Беру другую книгу и читаю:

- "Эта несчастная женщина... ей нельзя глаз показать ни на улице, ни в церкви" (232).

Снова сравниваю с английским текстом и вижу, что у Диккенса сказано:

- "Могилы на кладбище не содержат червей, которых люди гнушались бы более".

Переводчик, оказывается, смешал женщину с могильным червем, а кладбище - с церковью, так как у англичан эти слова имеют отдаленное сходство 2.

Жилкин остался равнодушен и к этому: что женщина, что червяк, для него безразлично.

У переводчика такие путаницы на каждом шагу: то смешает "сердце" с "искусством" (217), то "апельсин" с "ананасом" (128), то примет "башмак" за "подкову" (272), то "лезвие" превратит в "черенок" (Д. 449), то вообразит "дымовую трубу" каким-то необыкновенным "карнизом" (Д. 181), то сделает из "трактира" "лесную тропинку" (244), а из "берега Гренландии" - "окно" (Д. 305), и все это Жилкин, как ни в чем не бывало, повторяет в новом издании Гиза.

Переводчик иногда до того распоясывается, что придает фразам Диккенса прямо противоположный им смысл. У Диккенса, например, сказано: "короткие руки". Он переводит: "длинные руки". (Д. 69).

Диккенс пишет: есть надежда. Он переводит: надежды нет. (Д. 279).

У Диккенса: "дни". Он переводит: "ночи" (Д. 417).

У Диккенса: "без всякого неудовольствия". Он переводит: "с явным неудовольствием" (285).

Жилкину и это безразлично: что ночь, что день, что радость, что печаль. Он сохраняет в издании Гиза даже опечатки предыдущих изданий. В "Копперфильде" кто-то оперся на каминную доску, но типография напечатала каменную, и этот камень поныне остался нетронутым (222). В "Домби" у маленького Павла лицо старое, а типография напечатала странное, и эта "странность" тоже перекочевала в издание Гиза (Д. 68) 3.

2


Отсутствие знаний Жилкин восполняет безумною храбростью.

Уразумев лишь отрывочек фразы, он, что называется, идет на-ура и выдумывает все остальное.

В оригинале, например, говорится:

"Помню, я так близко принимал к сердцу славу Ярмауза, что, когда мы катили в гостиницу по темным улицам этого города и Стирфорт сказал, что, насколько он может судить, это забавное захолустье - совсем не плохая дыра, я обрадовался его словам от души".

Жилкин уловил во всей этой тираде три слова: "улицы", "помнить", "катить", - прочее осталось в тумане, и вот на основании трех слов он сочинил от себя:

"Я был так взволнован (!) разными воспоминаниями (!) и ощущениями (!), что даже не заметил (!), когда наш экипаж покатился по узким (!) и тесным (!) улицам этого города, ознаменованного (!) рождением (!) моей няни (!)" (212). При этом методе перевода, естественно, неизбежны вот такие отклонения от подлинника:

Диккенс (в английском оригинале) Диккенс (в русском переводе под ред. Жилкина)
Сердце у него на верном месте. Все-таки он искусный рыбак (217).
Нельзя сказать, чтобы он был красавец. [Он] смотрит на нее теперь во все глаза (217).
Я казался ей старше своих лет. Она завидует моему положению (127).
Сделать честь его изысканным вкусам. Представиться новому хозяину. (126).
Ты сколько угодно мог маскировать свои нежные чувства насмешками, но меня не надуешь, нет... Я знаю, что твое доброе сердце... Уместны ли эти шутки в отношении к людям, которые только что раскрыли перед нами всю свою душу? (219)
Большинство таких ошибок (а их множество) объясняется тем, что синтаксис Диккенса, очень богатый и сложный, был доступен переводчику далеко не всегда. Часто он не столько понимал, сколько угадывал подлинник, будучи не в силах охватить всю многочисленную структуру данной фразы. Тут-то и была бы необходима ему помощь редактора, если бы редактор не был еще более беспомощен.

3


Но главный грех Иринаха Введенского - его страстная любовь к отсебятинам. Чуть только ему померещится, что Диккенс ослабел, сплоховал, он начинает писать вместо Диккенса, дополнять и украшать его текст. У Диккенса, например, сказано просто: "умылся". Введенскому этого мало, и он приписывает от себя такие строки: "Вымыл руки и лицо, сбрил бороду, закрутил усы и даже примаслил волосы" (226).

У Диккенса сказано: "крысы". Он прибавляет: "мыши и лягушки" (125).

У Диккенса сказано: "в среду". Он прибавляет: "или может быть в четверг" (130).

У Диккенса сказано: "она поцеловала его". Он прибавляет: "с материнской любовью" (130).

У Диккенса сказано: "глядел на ананасы". Он прибавляет: "или облизывался на леденцы" (128).

У Диккенса сказано: "почки". Он прибавляет: "с огурцом" (253).

У Диккенса сказано: "хлебные крошки". Он выбрасывает "хлебные крошки" и заменяет их пряниками, - не потому ли что пряники гораздо вкуснее? (244).

Редактору следовало бы очистить издание Гиза от этих незаконных наслоений, но должно быть ему было скучно сравнивать, строка за строкой, текст перевода с подлинником, должно быть он предпочел редактировать Диккенса, возможно реже заглядывая в английский текст, - и вследствие этого новое издание оказалось завалено целой кучей не принадлежащих Диккенсу образов.

Вдруг в "Домби и сыне" ни с того, ни с сего появляется какая-то небывалая "харя", а за нею римские императоры Веспасьян и Траян, а потом "красные носы" и "шаровары", а потом "очаровательный книксен" - и всё это сочинено переводчиком, так сказать, за спиною у Диккенса! (Д. 241, 406, 449, 458).

В "Копперфильде" Диккенс получает в подарок и "судейский парик", и "прекрасного молодого человека, только что окончившего курс в институте", и "китайского мандарина", и "серебряный (!) лимон", и "сломанную печать", и "мороженое" и десятки других столь же разнообразных предметов (67, 125, 242, 290, 306, 312, 322).

В "Домби и сыне" один из персонажей яростно ругает кого-то, но все же не так энергично, как хотелось бы Жилкину, и вот Жилкин снабжает ругателя таким зубодробительным возгласом:

- "Бить так бить, чтобы чертям сделалось тошно... пуф, пуф, бац в белые зубы!" (Д. 406).

И попробуйте, найдите-ка в подлиннике такие строки, напечатанные в издании Гиза:

- "Глаза Латимера, обращенные на меня, говорили ясно: где же ему знать, сэр? Он еще слишком молод" (225).

- "Я даже считался в институте богатейшим из воспитанников" (239),

- "Можно было держать пари какое угодно, что морской воздух совершенно освежит его голову" (Д. 458).

- "Да это, право, такая история, что даже страшно ее рассказывать... - Ну и не рассказывайте, если страшно. - Нет, мне все-таки хочется с вами поделиться" (Д. 451).

Кто виноват во всем этом? Введенский? Нисколько. С тех пор как редактором Введенского сделался Жилкин, на Жилкина упала вся ответственность за недочеты перевода Введенского, тем более, что переводчик работал в другую эпоху, когда к переводному искусству предъявлялись другие требования.

4


Я приобрел эти книги в детском отделе одного из магазинов Ленотгиза. Очевидно, они предназначены для детей старшего возраста.

Но зачем же тогда в "Домби и сыне" на странице 412 сказано:

- [Он] "уже готовился (!) с отверстыми объятиями (!) приступить (!) к своей (!) красавице".

Ведь у Диккенса этого нет. У Диккенса сказано просто: "он весело приблизился к ней".

Переводчик ввел этот эротический момент от себя.

И зачем на 280 странице красуется такая двусмысленность:

..."Молодая женщина совершенно неожиданно (!) возьми да и потащи (!) меня в чулан... Зачем бы, думаю себе, она притащила меня в чулан?"

Редактору надлежало бы яснее представлять себе ту группу читателей, для которой предназначена книга.

Вообще, прежде чем приняться за свою хирургию, он должен был ясно установить для себя, какие ткани в сочинениях Диккенса подлежат удалению, а какие нужно сохранить. Ибо в писаниях Диккенса для современных читателей ценны не те мармеладные куклы, которым он навязывал первые роли, и не те сердцещипательные эпизоды их жизни, которые некогда вызывали столько слез у всесветных мещан, - ценен единственно его титанический юмор, воплотившийся в огромной галерее незабываемо-ярких фигур. Конечно, в русском переводе этот юмор сильно потускнел, так как достойно перевести Диккенса мог бы, пожалуй, лишь Гоголь, но отсюда не следует, что редактор его сочинений в праве выдвигать на первый план его сентиментальную дешевку и урезывать всё, что имеет отношение к юмору. Это лучший способ отвратить от Диккенса современных читателей. С болью следил я за тем, как Жилкин выбрасывал прочь самые выигрышные речи мисс Маучер, Трэддльса, мистера Тутса. Все, что делает эти три фигуры живокровными, было упорно вытравляемо редактором. Есть, например, в "Копперфильде" девица, которая, кокетничая с молодым человеком, обращается не к нему, а к своей собачонке, и вот Жилкин, сохранив эту девицу, выбросил лишь этот юмористический разговор при посредстве собаки, отчего вся сцена превратилась в банальщину. И такое чуть не в каждой главе. Например, характер миссис Микобер только на том и стоит, что она после каждого слова поминает "папеньку с маменькой". Жилкин бесследно уничтожил этот ее лейтмотив, и миссис Микобер погасла.

Неудивительно, что после целого ряда таких операций обе книги оказались обескровленными.

5


Есть еще одна заповедь для тех, кто редактирует переводы иностранных писателей: нужно в особых примечаниях пояснять все непонятные места переводов.

Этот обычай, введенный Горьким в качестве непреложного правила в издательство "Всемирная литература", глубоко внедрился в нашу нынешнюю редакционную практику.

В романах Диккенса множество слов, требующих пояснения для современных читателей. В "Давиде Копперфильде", например, следовало бы указать в примечании, что такое крона, гинея, фунт стерлингов, проктор, эсквайр, пакетбот, Линкольнские поля, Чэринг Кросс, - особенно, если романы имеют в виду молодежь.

Жилкин пренебрег и этим требованием. Он не дал ни одного примечания к обоим огромным томам и напротив, сделал все возможное, чтобы окончательно запутать их текст.

Я легко представляю себе молодого читателя, который обратится к Жилкину с такими вопросами:

- Торгуют ли книгопродавцы канарейками?

- Могут ли бюсты сидеть?

- Ходят ли картины по стенам?

И ответы будут таковы:

- Хотя бюсты не могут сидеть, так как они не имеют седалища, но в новом издании Гиза один из них все же умудрился присесть! (Д. 406).

- Книгопродавцы не торгуют канарейками, но в новом издании Гиза их все же заставляют продавать одновременно и книги, и птиц, что вызвало бы величайшее изумление Диккенса, если бы он мог познакомиться с этой сумасшедшей торговлей (131).

- Картины не гуляют по стенам, а просто кажутся то светлей, то темней при мерцающем свете камина, но так как в новом издании Гиза об этом камине - ни слова, то они, к изумлению читателей, сами бегают взад и вперед (206).

Новое издание Гиза не только не разъяснило, но, напротив, затемнило текст.

Зато редактор открыл на территории Лондона новый, никому неизвестный квартал под названием Боро, о котором не слыхали никакие географы! (131, 132).

Редактор и не подозревает, что боро (borough) не собственное имя, а нечто вроде городского района.

6


Редакторы пореволюционных изданий, естественно, должны восстанавливать в редактируемых ими переводах те места, которые в прежнее время были выброшены царской цензурой.

Так поступил А. Франковский в новом издании Свифта. Так поступил М. Эйхенгольц в новом издании Золя.

Но Жилкин по странной рассеянности даже не заметил цензурных купюр, которые ему надлежало заполнить.

В "Копперфильде" Диккенс выводит, например, русского князя, - рыжее чудовище с большими усищами. Николаевская цензура в 1851 году не разрешила пасквиля на столь высокую личность, и Жилкин остался верен этому запрету до нашего времени.

В 1851 году нельзя было упоминать о монахах в сколько-нибудь непочтительном тоне, и потому переводчик превратил монаха в китайца. Этот китаец так и не стал монахом в новом издании Гиза (229).

Все это мелочи, и я не упоминал бы о них, если бы они не вошли в обиход. Недавно я наткнулся на подобный же случай в одной из популярнейших книг Марка Твэна. Марк Твэн был ярый республиканец и пользовался всякой оказией, чтобы посмеяться над монархическим принципом. Даже в "Геккльберри Финне" он заставил Финна произнести несколько язвительных фраз по адресу венценосных "бездельников", которые только и знают, что "лодырничают". Тут же Финн рассказывает Джиму о казни короля Людовика XVI. Прежняя цензура вычеркнула эту страницу, хотя она органически связана с текстом, - но каково же было мое изумление, когда я заметил, что и в издании "Молодой гвардии" эта страница оказалась изъятой.

Конечно, никаких злокозненных тенденций ни у того, ни у другого редактора не было. Просто оба они не слишком вглядывались в английский текст. И право, Жилкин в этом отношении лучше других: он хоть изредка знакомился с подлинником и кое-что в переводе Введенского выправил, - например, вторую часть "Копперфильда". В том-то и беда, что он - вовсе не злостный вредитель, а добродушнейший московский халтурщик, - так сказать, халтурщик-середняк, и, конечно, нужно бороться не с ним, а с теми литературными нравами, которые могли породить такое наплевательское отношение к интересам читателей.

Тут отчасти виноват и Гиз: в редакторы переводов иностранного классика может быть привлекаем лишь тот литературный работник, который посвятил несколько лет изучению его произведений, вполне усвоил его биографию, детально исследовал ту социальную почву, на которой его произведения возникли, знает старую и новую литературу о каждой его книге в отдельности, прекрасно ориентируется в той эпохе, которой посвящены его книги, - словом, является, так сказать, крупнейшим специалистом по данному автору.

Какие же были основания у Гиза поручать редактирование Диккенса такому лицу, которое никогда не имело ни малейшего касательства к Диккенсу!

К. Чуковский

1 Чарльз Диккенс. "Домби и сын". Гиз. 1929.

Чарльз Диккенс. "Давид Копперфильд". Гиз. 1929.

2 Wurem и woman. Churchyard и church. - Wurem вм. worm, - "простонародная" форма.

3 Цифры в скобках указывают страницы нового издания "Давида Копперфильда". Если перед цифрой стоит Д., - ссылка сделана на новое издание "Домби и сына".


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования