ИС: «Литературная Россия»
ДТ: 3 января 1964 г.

Хорошо и плохо

Признаться, я даже чуть-чуть испугался, когда увидел английский перевод "Евгения Онегина". Больно было думать, что в качество пушкинских строк мне придется сейчас прочитать гладкие и тусклые вирши, сработанные вялыми руками ремесленника. До сих пор я не раз замечал, что во французских и английских переводах Пушкин почему-то звучит как самый рутинный поэт-середняк, сочинитель шаблонных поэм и пустопорожних романсов.

Мудрено ли, говорил я себе, что иностранцы, читая его в этих переводах, только пожимают плечами, когда мы пытаемся убедить их, что Пушкин - великий поэт?

С тягостным чувством принялся я читать английского "Евгения Онегина", уверенный, что сейчас мне придется свирепо негодовать и браниться.

Но это чувство рассеялось после первых же строк. Переводчик оказался замечательным мастером. Он отлично воспроизвел на своем языке и гибкую дикцию подлинника, и стальную упругость его словесной фактуры, и его богатый разнообразными оттенками стиль. Самое звучание пушкинского ямба передано так виртуозно, что даже не знающий английского языка, услышав перевод первых строк, сразу же по слуху догадается, что это "Евгений Онегин".

My uncle, rich and well respected,
When his old bones began to ache,
Determined not to be neglected
(A proper line for him to take).
The moral's hardly worth exploring
But, oh my god! How deadly boring
There at the bedside night and day
And never walk a step away!
The meanness and the degradation
To smile and keep his spirits up,
Then lay the pillows in their station
And sadly tilt a medicine cup.
To sigh and think at every cough
When will the Devil take him of?

Перевод, как видим, весьма доброкачественный. При всех неизбежных отклонениях от подлинника он пытается сохранить его дух. В каждой строфе по четырнадцать строк. В первом четверостишии каждой строфы, как и в подлиннике, перекрестные рифмы (а б а б); во втором - смежные (а а б б); в заключительном двустишии опять-таки смежная рифма (а а) и только в третьем четверостишии вместо опоясывающих рифм (а б б а) снова даны перекрестные, что, конечно, вносит диссонанс в музыкальный строй онегинской строфы.

Но первые восемь стихов каждой отдельной строфы сохраняют ее ритмическую структуру вполне. Правда, переведено лишь самое начало романа, всего пятнадцать строф, но каждая из этих пятнадцати есть высокий образец для подражания, каждая громко свидетельствует, что все толки о непереводимости пушкинской поэзии - вздор.

Нужно только, чтобы переводчик был талантлив и относился к Пушкину с проникновенной любовью. Если бы талантливый переводчик, о котором я сейчас говорю, не испытывал к поэзии Пушкина такого благоговейного чувства, ему никогда не посчастливилось бы перевести с такой лирической силой и эти строфы "Евгения Онегина", и "Моцарта и Сальери", и "Я вас любил", и "Когда для смертного умолкнет шумный день".

Из других его переводов наиболее примечательными кажутся мне "Silentium!" Федора Тютчева и "Пляски смерти" Александра Блока. Всюду чувствуется взыскательный, тонкий художник с изощренным эстетическим вкусом.

Можно, конечно, спорить о многих деталях. Почему, например, он называет главы "Онегина" "кантами" (песнями). "Канты" - в "Дон Жуане", а в "Онегине" - главы. Почему к "Пляскам смерти" Блока он прибавляет четыре строки? Почему в переводах из Владимира Соловьева, Анны Ахматовой и Сергея Есенина он произвольно меняет размер? Но все же главное достигнуто им. Почти всюду он сохранил очарование поэзии.

Имя переводчика - Реджинальд Хьюитт.

Естественно, я с большим огорчением узнал, что этот сильный мастер уже умер. Его биография довольно подробно рассказана в маленькой редкостной книжке, посвященной его памяти группой друзей1. Из этой биографии я узнал, что Хьюитт был человек широко образованный, педагог по призванию, профессор, свободно читавший книги чуть не на всех языках - в том числе по-русски, по-персидски, по-древнееврейски, по-латыни, по-гречески.

К русской литературе, как видно из его писем, напечатанных в книжке, он питал особые симпатии. Читать в подлинниках Чехова, Толстого, Лескова, Тургенева, Блока было для него наслаждением.

Его биография написана его другом профессором Вивианом де Сола Пинто, который, научившись у него читать по-русски, любовно перевел на английский язык Лермонтова, Тютчева, Фета и некоторых более поздних поэтов. К той же плеяде переводчиков-энтузиастов принадлежит известный эллинист профессор Баура (Bowra), который перевел на английский язык стихотворения Пушкина, Кольцова, Некрасова, Баратынского, Алексея Толстого, Полонского, Блока, Есенина, Маяковского и составил две антологии избранных стихотворений в наиболее современных переводах на английский язык2. В предисловии к первой из них, где он так горячо восхищается красотою и богатством русской речи, он с особым удовлетворением уведомляет читателей, что большинство входящих в его книгу переводов воспроизводит не только содержание стихов, но и их форму, их ритмику. И в самом деле: даже "Тучки небесные" Лермонтова, написанные размером, не свойственным английской просодии, сохраняют здесь дактилический ритм, даже кольцовская "Не шуми ты, рожь" передана с максимальной близостью к ритму подлинника. Но ведь других переводов и быть не должно: верность ритму есть минимальное требование, какое мы можем предъявить переводчику. Так и переводил, например, один из лучших мастеров, поэт и критик Морис Бэринг, иные переводы которого отличаются удивительной близостью к подлиннику3. Наиболее точным из всех его переводов представляется мне "Завещание" Лермонтова. Вот последняя строфа "Завещания" в подлиннике и в переводе:

Соседка есть у них одна...
Как вспомнишь, как давно
Расстались! Обо мне она
He спросит... все равно.
Ты расскажи всю правду ей,
Пустого сердца не жалей:
Пускай она поплачет..,
Ей ничего не значит!

We had a neighbour,
as you know,
And you remember I
And she… How very
long ago
It is we said good-bye!
She won't ask after me,
nor саrе,
But tell her everything,
don't spare
Her empty heart;
and let her cry: -
To her it doesn't signify4.

При том интересе к русской литературе, который ныне наблюдается в Англии, кажется невозвратным бесшабашное время, когда профессор Леонард А. Магнус (там же в Оксфорде) в комментариях к своему корявому переводу "Слова о полку Игореве" цитировал строки Некрасова "Внимая ужасам войны" и храбро подписывал под ними: "М. Лермонтов". И никто из англичан не возразил против этого, ибо о русской поэзии им дозволялось в ту пору не знать ничего, и такие ляпсусы никого не смущали5. Разве не характерно, что вышедшая в 1911 году, то есть, через семь лет после смерти Чехова, знаменитая Британская энциклопедия не удостоила его хотя бы самой короткой заметки6.

И другой, более ранний факт: когда в 1903 году Морис Бэринг посоветовал одной лондонской фирме издать романы Достоевского, имеющие в нынешней Англии огромный успех, фирма отказалась на том основании, будто среди англичан "для подобных романов невозможно найти покупателей"7.

Впрочем, рецидивы такого пренебрежения к русской культуре встречаются порою и сейчас. Предо мною увесистый том - третье издание литературного справочника, составленного сэром Полем Гарвеем (Harvey). В томе 930 страниц. Это солидный, внушительный труд, прославившийся своей основательностью. Здесь представлена литература всех стран и народов. Но о русских писателях в силу застарелых английских традиций, ныне уже отвергнутых жизнью, сказано всего лишь несколько не вполне достоверных слов: 15 строчек о Пушкине, 12 - о Тургеневе, 10 - о Чехове. И только. Ни Лермонтова, ни Герцена, ни Блока, ни - боже сохрани! - Маяковского. Зато, чтобы возместить этот досадный пробел, к русским писателям сопричислен один проходимец, не напечатавший ни единой строки. Это Григорий Распутин (стр. 654). Распутин - вместо Герцена и Лермонтова! Причем сведения о нем более точные, чем о тех русских писателях, которые удостоились войти в эту книгу. О Чехове, например, сказано, будто он автор романов (?!), а о Пушкине - что он весьма неоригинальный писатель, подражавший то Шекспиру, то Байрону, и что звали его Александр Сергивич (Sergivich)8.

И добро бы такие неточности красовались в каком-нибудь захудалом издании, но монументальный труд Поля Гарвея пользуется репутацией надежного справочника, непревзойденного по богатству и точности предлагаемых читателям сведений. Эта репутация заслужена им. Но отношение к русской литературе у него, повторяю, сохранилось старинное.

И, конечно, очень утешительно, что тут же рядом существуют переводы "Былого и дум" Герцена и "Семейной хроники" Аксакова, исполненные с такой любовью, с таким тонким искусством профессором-латинистом Джемсом Дэффом. Отрадно думать, что делу воссоздания поэтического наследия Блока в той же Англии отдают свои незаурядные силы такие поэты, как Робин Кэмбелл (которому так удались "Скифы"), Алекс Миллер, О. Эльтон, Френсис Кронфорд, Сесил Киш и др.9 Но, к сожалению, наряду с художественно ценными творческими переводами и в Англии, и в Америке появляются десятки таких, которые не имеют никакого отношения к искусству. Поражают разные уровни переводческого мастерства: громадное расстояние между верхней ступенью и нижней. Вверху - благородный энтузиазм и упорное труженичество, внизу - равнодушие торопливых ремесленников, кое-как выполняющих срочный заказ. Причем этих ремесленников слишком уж много. Они-то и бросаются в глаза. Никакая художественность им не доступна, да они и не хлопочут о ней. Передать бы фабулу - большего они от себя и не требуют.

Такие переводы могли появиться лишь при полном отсутствии строгой, принципиальной и проницательной критики, которая осуществляла бы над ними неослабный контроль ради того, чтобы в случае надобности оградить интересы читателей, а также защитить русских авторов от жестокой расправы, учиняемом над ними переводчиками этого рода.

При всем моем глубоком уважении к светлой памяти знаменитой пропагандистки русской литературы Констэнс (Констанции) Гарнетт (1862-1946), которая перевела на английский язык семьдесят томов русской классической прозы, я не могу отрешиться от мысли, что эти переводы были бы куда совершеннее, если бы в первые же годы ее самоотверженной, титанически громадной работы нашлись авторитетные критики, кровно заинтересованные в наиболее высоком качестве ее переводов. Предъявив к ней строгие, четкие требования, они избавили бы ее от многих ошибок и помогли бы ей сильнее и ярче отражать в переводе индивидуальные стили писателей.

В нашей литературе в настоящее время проявился большой интерес к личности Констэнс Гарнетт. Выдающаяся советская лингвистка А. Тове посвятила себя благородной задаче - воскресить в нашей памяти образ этой замечательной труженицы и прославить ее жизненный подвиг. В журнале "Русская литература" напечатана горячая статья А. Тове "Констанция Гарнетт - переводчик и пропагандист русской литературы"10, а в сборнике "Научные доклады Высшей школы" - ее же исследование "Переводы Чехова в Англии и США", где с полным основанием доказывается, что "первое место среди переводчиков Чехова но праву принадлежит Констэнс Гарнетт, внесшей самую большую лепту в дело ознакомления читателей Англии и Америки с Чеховым". "Ее поистине творческие переводы, - говорит А. Тове, - были историко-литературным событием огромного значения"11. Следует также упомянуть публикацию А. Храбровицкого "В. Г. Короленко, Констанция Гарнетт и С. М. Степняк-Кравчинский" (журнал "Русская литература", №4, 1962).

В одной английской книге мне встретился биографический очерк, посвященный Констэнс Гарнетт. Здесь цитируется письмо А. Тове, в котором она сообщает, что, сделав стилистический и лингвистический анализ семи английских переводов "Мертвых душ", она в одном из своих научных трудов доказала превосходство перевода миссис Гарнетт12. Это превосходство для нас несомненно, тем более, что прочие шесть переводов очень невысокого качества.

В последнее время и у нас, и в Англии появились воспоминания о Констэнс Гарнетт; все в один голос твердят, что oнa была большой человек: дружила с русскими революционными эмигрантами в Лондоне, горячо сочувствовала им и в старости, ослепшая, больная, смертельно усталая, ни на один день не бросала своей литературной работы.

В печати ее не раз называли Колумбом, открывшим для миллионов англо-американских читателей новый неведомый континент - русскую литературу. Но работала она в пустоте, в одиночестве, окруженная глубоким молчанием. Перевела 17 томов Тургенева, 13 томов Достоевского, 6 томов Гоголя, 4 тома Толстого, 6 томов Герцена, 17 томов Чехова и, кроме того, книги Гончарова, Островского - и хоть бы кто помог ей избавиться от ее главного греха: нивелировки писательских стилей, из-за которой Достоевский оказывался странным образом похож на Тургенева. Правда, в журналах и газетах печаталось немало статей о тех авторах, с которыми знакомила она англичан, но о ее переводческих методах там не говорилось почти ничего. Считалось, что они безупречны.

И Арнольд Беннетт, и Кэтрин Мэнсфилд, и Джон Голсуорси, выражавшие и в печати, и в письмах свое восхищение ее переводами, не знали ни слова по-русски.

Но если бы они прочли, например, подлинный текст "Записок из подполья" Достоевского и сравнили с ее переводом, они увидели бы, как велико расстояние между стилем перевода и подлинника. Читая подлинник, кто же не чувствует в его стиле судороги, нервической дрожи? Это сказывается в конвульсиях синтаксиса, в неистовой и какой-то пронзительной дикции, где злая ирония смешана со слезами тоски и отчаяния. А у Констэнс Гарнетт благополучная гладкопись: не вулкан, а ровная лужайка, подстриженная на английский манер. То же можно сказать о ее переводе толстовской "Смерти Ивана Ильича". Здесь такое же тяготение к гладкописи. Недаром в конце своего апологетическою очерка, посвященного ей, автор той английской книги, о которой я сейчас говорил, счел необходимым сказать: "Конечно, весьма вероятно, что с течением времени рано или поздно появятся другие переводы, более совершенные. Изучая позднейшие переводы (тех же русских драм, повестей и романов, сделанные другими переводчиками. - К. Ч.), даже при полном незнакомстве с оригинальными текстами, нельзя не прийти к убеждению, что существует возможность воссоздать их на английском языке гораздо лучше"13.

Конечно, все сказанное нисколько не умаляет великой исторической заслуги Констэнс Гарнетт. Каковы бы ни были недостатки ее переводов, эти переводы навсегда сохранят свое высокое качество как образцы добросовестности. Многие из ее переводов и посейчас сохраняют свою высокую художественную ценность, например, переводы романов Тургенева.

Я сверил с подлинниками два перевода: "Дым" и "Новь" - и считаю себя вправе утверждать", что по своей тональности они вполне соответствуют подлинникам.

Но повторяю, насколько прекраснее были бы ее переводы, если бы по мере их появления в печати они всякий раз подвергались пристальному рассмотрению критики. Это способствовало бы развитию ее дарования: осознав недостатки одного своего перевода, она могла бы избежать их повторения в другом и тем самым усовершенствовала бы свое мастерство. Но критики не было. И эта безответственность переводчиков перед общественным мнением приводила к полной дезориентации читателя.

Впрочем, в последнее время всей этой неразберихе приходит как будто конец. Вот, например, какая статья американского писателя Сиднея Монаса появилась недавно в любопытнейшей книге "Мастерство и контекст перевода", изданной университетом Техаса.

"Гоголь, - пишет Сидней Монас, - зверски убит переводчиками (massacred). Требуется: новый перевод "Мертвых душ"; также около десятка рассказов, в том числе "Рим" и "Записки сумасшедшего".

Театр. Здесь дело обстоит очень скверно. Едва ли существует хоть одна какая-нибудь русская пьеса, которая была бы точно переведена на разговорный английский язык. Предвидится новое издание чеховских пьес, но хотя Чехов был величайшим русским драматургом, не ему было суждено создать величайшую русскую пьесу. Создал ее Гоголь. Называется она "Ревизор"… Грибоедовское "Горе от ума" (…) должен перевести Ричард Уилбер14, "Месяц в деревне" Тургенева переведен плоховато. У Островского есть по крайней мере полдюжины пьес, которые заслуживают более пристального внимания. Его "Гроза" - подлинный шедевр. Маяковский написал две комедии - "Баня" и "Клоп", носящие определенный отпечаток эпохи... не то, чтобы очень высокого качества, но весьма интересные".

Указав, что с переводами русских поэтов дело обстоит и в Англии, и в США отвратительно, Сидней Монас обращается к современным американским писателям:

"Эрроусмит, Латимер, Уилбер, Гехт - изучайте русский язык!"

И назвав целую вереницу прежних и нынешних переводчиков русской поэзии, он пишет о них с негодованием:

"Не-е-е-е-ет! (Nie-e-е-e-е-t!)".

И перечисляет поэтов, которых надлежит заново перевести на английский язык:

"Пушкин. Лермонтов. Тютчев. Фет. Некрасов. Блок. Есенин. Маяковский.

Кроме того, ждут переводчиков:

"Рассказы" Гаршина.

"Заячий ремиз" Лескова.

Бунин.

Былины.

Доброкачественная книга русских поговорок и пословиц...

Мемуары, дневники, воспоминания - русская литература вообще богата прекрасными книгами этого жанра. Почему до сих пор не переведены дневники и письма Петра I, Записки Болотова, "Былое и думы" Герцена, "Замечательное десятилетие" Анненкова, Литературные воспоминания Ив. Панаева?"15.

И т. д.

Сидней Монас - человек авторитетный: историк, романист, переводчик. Его статья отражает в себе те новые требования, которые молодое поколение англоамериканских читателей все чаще начинает предъявлять к переводам русских - старых и новых - писателей.

Нужно надеяться, что анархия в этой области вскоре будет окончательно изжита и русские писатели наконец-то дождутся времени, когда и в Англии, и в США иx переведут на английский язык с такой же добросовестностью, с таким же искусством, с каким наши мастера перевода воссоздают для советских читателей произведения английской и американской словесности.

Корней Чуковский

1 Reginald Mainwaring Hewitt, a selection from his literary remains ed. by Vivian de Sola Pinto, Oxford, 1955.

2 См., напр., A Book of Russian Verse. Translated into English bу various hands and edited by С. M. Bowra, (Macmillan), 1943.

3 Морис Бэринг, одни из самых обаятельных людей, каких я когда-либо встречал, был во время первой мировой войны начальником боевой эскадрильи, сражавшейся на бельгийском фронте. Там я и познакомился с ним в 1916 году, и было странно слушать, как в бельгийской деревушке английский офицер с большим увлечением декламирует на русском языке стихотворение Фета "Ель рукавом мне тропинку завесила".

4 "Характерно, что, приведя этот перевод в своей книге "Вехи русской литературы" ("Landmarks in Russian literature"), Бэринг счел нужным указать в примечании: "Перевод сделан размером подлинника. В нем соблюдена дословная точность: и все же он безнадежно далек от оригинала" (стр. 28). Отмечу одну ошибку, происшедшую от непонимания русской идиомы "как вспомнишь". По существу эта форма относится к первому лицу и означает: "я помню". Бэринг же воспринял ее буквально: "ты помнишь".

5 То Tale of Armament of Igor, London, 1915.

6 Его имя напечатано петитом в общем обзоре русской литературы, где он ставится рядом с мельчайшими беллетристами, вроде Ясинского.

7 The Garnett Family by Carolyn G. Heilbrun. London (George Allen and Unwin). p. 189.

8 The Oxford Companion to English Literature. Compiled and edited by sir Paul Harvey (Oxford at the Clarendon Press, 1960).

В книге широко представлены иностранные авторы - и Клопшток, и Поль Моран, и Д'Анунцио.

9 Об их переводах см. содержательную статью А. Паймен в сб. "Международные связи русской литературы", М.-Л. 1963. Стр. 417-433.

10 "Русская литература", № 4. 1958.

11 "Научные доклады Высшей школы", №1, 1963. Стр. 151.

12 Carolyn G. Heilbrun. The Garnett Family (George Allen and Unwin). London. 1961, p. 194.

Письмо A. Tове обращено к сыну Констэнс Гарнетт, известному английскому беллетристу Дэвиду Гарнетту.

13 Carolyn G. Heilbrun. The Garnett Family (George Allen and Unwin). London. 1961, p. 195.

14 Ричард Уилбер (Wilbur), современный американский поэт-юморист, род. в 1921 голу.

15 Sidney Monas. Russian. В сборнике: "The Craft and Context at Translation" (The University of Texas), 1961.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования