ИС: «Литературная газета»
ДТ: 14 июля 1955 г.

Свое и чужое

Читаешь - и завидуешь автору: такой у него легкий, непринужденный язык. Слова так и льются у него сами собой, обильные, нарядные, звонкие, и потому читать его книгу - одно удовольствие.

Круто порвал он с той унылой традицией, которая требовала, чтобы литературоведы непременно писали на тяжеловесном жаргоне, нагоняя зеленую скуку канцелярскими оборотами своей псевдонаучной штампованной речи. И как не сказать ему спасибо за это! Я говорю о книге А. Дубинской "Н. А. Некрасов", изданной в 1954 году Академией наук СССР.

Мы так истосковались по живому, не казенному стилю литературоведческих книг, нам так надоели косноязычные статьи и брошюры о наших величайших писателях, что, конечно, в первую минуту мне от души захотелось приветствовать эту живую и бойкую книгу. Но два обстоятельства смутили меня. Первое обстоятельство заключается в следующем.

В 1951 году молодой исследователь Александр Гаркави защитил в Ленинграде кандидатскую диссертацию под несколько громоздким заглавием "Становление и развитие революционно-демократической поэзии Некрасова в 1840-е-1850-е годы". Единственный экземпляр этой диссертации хранится в Москве, в библиотеке имени Ленина. Его-то и прочла А. Дубинская. Диссертация ей, несомненно, понравилась, о чем свидетельствует хотя бы такое сопоставление текстов:

ГАРКАВИ ДУБИНСКАЯ
"Здесь Некрасов вскрывает социальные корни пьянства, выраставшего тогда до размеров народного бедствия" (стр. 94). "Некрасов обнажает социальные корни пьянства, принимавшего в то время характер народного бедствия" (стр. 117).
"Гневным интонациям этого стихотворения ("Отрадно видеть...". - К. Ч.) соответствует его усложненный синтаксис,.. стихотворение состоит из 7 дополнительных придаточных предложений с повторяющимся союзом что, следующих друг за другом после главного предложения…" (стр. 126). "…стихотворение "Отрадно видеть…" отличается сложным синтаксическим построением. После первого стиха "Отрадно видеть, что находит…" следуют одно за другим семь дополнительных придаточных предложений" (стр. 124).
"Несжатая полоса",.. как нам кажется, связана с известным песенным зачином "Полоса ль моя, да полосонька…" и т.д. (стр. 205-206). "Несжатая полоса" по настроению перекликается с известным, широко распространенным в крестьянском быту песенным зачином "Полоса ль моя, да полосонька…" и т.д. (стр. 181).


На стр. 199-200 своей диссертации А. Гаркави указывает, что стихотворения Некрасова, написанные в 50-х годах, отличаются от стихотворений предыдущей эпохи прежде всего тем, что в них Некрасов воспроизводит не только отдельные биографии крестьян, но воплощает общенациональные черты русского народа. В 50-х годах он, по словам А. Гаркави, "рисует картины крестьянской нищеты и голода".

Книга А. Дубинской на стр. 179 полностью воспроизвела это наблюдение А. Гаркави и, как послушное эхо, повторила последние строки: "Его взору рисуется ужасающая картина бесправия и обнищания деревни".

Чтобы замаскировать свои заимствования, А. Дубинская кое-где приправляет суховатые фразы А. Гаркави гарниром своего красноречия. У него сказано просто: "картины", у нее: "ужасающая картина", у него: "рисует", у нее: "его взору рисуется", но от этой маскировки плагиат становится еще более явственным.

Хуже всего то, что, заимствуя у А. Гаркави его наблюдения и мысли, она не всегда воспроизводит их с достаточной точностью, и от этого читатели остаются в несомненном убытке. Это произошло, например, с комментариями к стихотворению Некрасова "Когда из мрака заблужденья...". А. Гаркави указывает, что до Некрасова к "падшей женщине" обращался в своей лирике Лермонтов, и ссылается на лермонтовское стихотворение "Договор" ("Пускай толпа клеймит презреньем...").

А. Дубинская, воспроизводя его мысль, не заметила, что он высказывает ее с такой оговоркой: "адресованность лермонтовского стихотворения (падшей женщине. - К. Ч.) явствует лишь из раннего чернового варианта".

В самом деле, сколько ни вчитывайся в лермонтовский "Договор", ниоткуда не видно, что он посвящен "падшей женщине". На эту мысль наводит лишь юношеский вариант "Договора" - о "прелестнице", которая продается за "злато".

Без этой цитаты ссылка на лермонтовский "Договор" теряет свою убедительность. Но такова уж манера А. Дубинской. Стремясь замаскировать плагиат, она избегает обширных заимствований. Там выхватит три строчки о том, что "Псовая охота" Некрасова оказала влияние на стихотворение М. Михайлова "Охотник" (Гаркави, стр. 120; Дубинская, стр. 130), здесь позаимствует короткий абзац о пристрастии Некрасова к словечку "вахлак" (Гаркави, 98; Дубинская, 120), но на целые страницы посягнуть не решается. И тщательно скрывает от читателя самое существование работы Александра Гаркави. Только в одном месте (стр. 118) она без всякой ссылки на его диссертацию глухо упоминает о некоем М. Гаркави, очевидно, имея в виду Михаила Гаркави, артиста московской эстрады...

Вот тут-то и возникает тяжелый вопрос. Почему писатель, обладающий всеми возможностями для добросовестной, честной работы, опускается до такого постыдного хищничества? Воспользоваться тем, что диссертация молодого ученого, основанная на его собственных наблюдениях и собственных мыслях, на его собственной упорной работе, осталась в рукописи и не дошла до читателей, похитить у него эти наблюдения и мысли,- как мог произойти такой казус в нашей честной труженической литературной семье?

Многие и до сих пор не вполне уяснили себе, каких успехов достигло наше литературоведение в последние годы. О Грибоедове, Рылееве, Некрасове, Герцене, Льве Толстом, Салтыкове-Щедрине, Чернышевском мы знаем теперь во много раз больше, чем было известно о них в досоветское время. Благодаря колоссальной (хотя чаще всего незаметной) работе дружно сплоченных энтузиастов-исследователей советский читатель по-новому узнал, оценил, полюбил наше славное литературное прошлое.

Но вот вслед за армией пытливых ученых, отдающих все силы ума и таланта на служение великому общенародному делу, рыщут мародеры и хищники, жаждущие поживиться чужими трудами. Я никогда не поверил бы, что это возможно, если бы не книга А. Дубинской.

Наивно было бы думать, будто жертвой ее мародерства сделалась одна лишь диссертация Александра Гаркави. Точно таким же манером поступила она и с некоторыми другими своими предшественниками.

Но, конечно, не следует представлять себе всю ее книгу сплошным плагиатом. Есть у нее и свое.

К сожалению, здесь обнаруживается другая беда: отсутствие самых элементарных научных познаний, которое она пытается прикрыть красноречием.

Например, на странице 61-й говорится, что в некрасовском рассказе "Карета" ощущается преемственная связь с повестью Лермонтова "Княгиня Лиговская", и при этом очень точно указано, какие места его повести Некрасов отразил в своем рассказе. Между тем "Княгиня Лиговская" обнародована лишь в 1882 году, то есть через сорок лет после появления "Кареты" в печати, и в такой же мере могла повлиять на "Карету", как, например, произведения Чехова на пушкинскую "Капитанскую дочку".

Анализируя стихи Некрасова, написанные им в сороковых годах, А. Дубинская дважды прикрепляет к этой хронологической дате и стихотворение "Извозчик", написанное... в 1855 году. Вопиюще неверно и все то, что сказано в ее книге о жестоких репрессиях, которым подверглось первое издание "Стихотворений" Некрасова.

Кто же не знает, что эти репрессии начались уже после того, как Чернышевский перепечатал в журнале из некрасовской книги наиболее "опасные" стихи. Это-то и вызвало цензурную бурю. Между тем А. Дубинская почему-то уверена, будто цензурная буря предшествовала перепечатке стихов. Таким образом, причину она принимает за следствие и путает декабрь с июнем. Ошибка как будто не слишком значительная, но она дает ложное освещение той роли, которую сыграл в этой истории Н. Г. Чернышевский.

А самое главное заключается вот в чем: для того, чтобы сделать такую ошибку, нужно было не читать знаменитой статьи Чернышевского, где подробно излагается весь эпизод. Нужно было точно так же не знать давно опубликованных писем Некрасова к Тургеневу, к Анненкову, вызванных той же историей, и целой груды других материалов, сводка которых давалась не раз в ряде популярных изданий. Сколько я ни думаю, я никак не могу догадаться, каким образом автор труда, печатаемого Академией наук СССР, мог изолировать себя от всех этих общедоступных и элементарнейших сведений.

Или вот еще: о Щедрине. По словам А. Дубинской, с Щедриным, как с "художником слова", впервые познакомил читателей некрасовский журнал "Современник". В этой области, как мы знаем, у "Современника" так много несомненных заслуг, что незачем приписывать ему фантастические. "Современник" первый открыл дарования Тургенева, Толстого и многих других, но первая повесть Щедрина была напечатана не в "Современнике", а в журнале Краевского; что же касается "Губернских очерков", которые и создали Щедрину его первую славу, то, как известно, "Современник" отказался от них, и великий сатирик был вынужден печатать их в Москве, в "Русском вестнике".

Теперь понятно, почему А. Дубинской приходится так часто паразитировать на чужих сочинениях, тщательно скрывая от читателя имена исследователей, у которых она заимствует наблюдения и мысли.

Иные чудаки, пожалуй, скажут: "Но ведь это научно-популярная книга, а популяризатор не обязан излагать только собственное". Верно. Но значит ли это, что у него есть хоть малейшее право не знать той науки, которую он стремится приблизить к широким читательским массам?

Популяризация есть творческий, самостоятельный труд, не имеющий ничего общего с расхищением чужих диссертаций и с заменой научного знания риторикой.

Корней Чуковский


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования