ИС: Знамя, кн. 2
ДТ: 1952

Гоголь и Некрасов*

1


Когда впервые появились в печати «Мертвые души» и вскоре вслед за ними «Шинель», Некрасову шел двадцать второй год. Он еще не написал ни строки тех стихов, которые впоследствии сделали его знаменитым. Да и вряд ли кому из тогдашних читателей могло прийти в голову, что этот молодой литератор - сочинитель водевилей, куплетов, бойких газетно-журнальных статей - станет уже в ближайшие годы народным трибуном, вдохновителем революционных бойцов.

На этот героический путь его вывело, как мы знаем, влияние Белинского. Но к чему же и звал Белинский всю писательскую молодежь того времени, как не к тому, чтобы она училась у Гоголя? Видя в Гоголе «одного из великих вождей своей страны по пути сознания, развития и прогресса», Белинский был кровно заинтересован в том, чтобы молодая литература пошла по стопам этого великого вождя и вступила, подобно ему, в смертный бой с крепостническим строем.

Культ Гоголя среди молодых разночинцев дошел в ту пору до невиданных в русской литературе размеров: читатели-демократы почувствовали в «Ревизоре», «Шинели», «Мертвых душах», «Старосветских помещиках» ту же ненависть к душегубному крепостническому укладу, которой были полны они сами.

«Тогдашний восторг от Гоголя ни с чем несравним,- говорит в своих воспоминаниях Стасов.- Его повсюду читали точно запоем. Необыкновенность содержания, типов, небывалый, неслыханный по естественности язык...- все это действовало просто опьяняющим образом».

Таких «опьяненных Гоголем» было в то время множество, особенно после «Мертвых душ» и «Шинели». И, конечно, среди них были все передовые писатели, вступавшие тогда на литературное поприще. Но такого верного, такого пламенного ученика и приверженца, каким заявил себя в то время Некрасов, у Гоголя тогда еще не было. (Он вошел в литературу позднее.)

Первым произведением поэта, написанным под непосредственным воздействием Гоголя, - является очерк «Петербургские углы», который в 1843 году был выделен автором из одной незаконченной повести.

Именно в «Петербургских углах» Некрасов впервые нашел свою тему, свой подлинный - некрасовский - путь.

Здесь, как и в произведениях Гоголя, «выставлены на позор во всей своей наготе, во всем своем ужасающем безобразии» губительные условия тогдашней действительности, которые превращали находившегося в их тисках человека в нравственного калеку, в урода, уничтожая в нем все лучшие качества души человеческой.

Такими нравственными калеками доверху набита трущоба, изображенная Некрасовым в «Петербургских углах». Здесь нет и не может быть места нормальным отношениям людей. Здесь больную женщину лечат побоями. Здесь воровка ворует у вора. Здесь девушка сидит под окном как вывеска публичного дома. Здесь, под дикое хрюканье пьяниц, 60-летний старик пляшет за рюмку водки. Здесь крепостной человек, говоря о побоях, которые наносил ему барин, обижается только на то, что этот барин - чужой, побои, наносимые собственным барином, он считает в порядке вещей. Здесь извращены все понятия о чести и совести. Каждая страница словно иллюстрирует восклицание Гоголя: «Как много в человеке бесчеловечья!»

И так же, как в произведениях Гоголя, видишь, что сами эти люди не виноваты ни в чем, что в их «бесчеловечье» виновато уродство всего социального строя.

Белинский писал о Гоголе, что в его творчестве чувствуется «комическое одушевление», всегда побеждаемое глубоким чувством грусти и унынья. То же можно сказать и о «Петербургских углах»: всю свою трагическую тему Некрасов излагает с «комическим одушевлением», с иронией, с юмором, отчего эта тема кажется еще более трагической.

«В комнату вошел полуштоф, заткнутый человеческой головой вместо пробки»,- говорит Некрасов в своем очерке, и этот созданный «по Гоголю» образ вполне характеризует собою «комическое одушевление» «Петербургских углов» 1.

Даже смешные вывески, которые молодой писатель перечисляет в своих первых строках: «Медную и лудят», «Из иностранцев Трофимов», - даже эти вывески перекликаются с гоголевскими: «И кровь отворяют», «Иностранец Василий Федоров», «И вот заведение!»

И многие разговоры людей, ютящихся в этой трущобе, звучат знакомыми интонациями Гоголя:

«Квартирка чем не квартирка; летом прохладно, а зимою уж такое тепло, такое тепло, что можно даже чиновнику жить...»

Или:

«Весь Даниловский уезд знает, что я не дура... Пономарица ко мне в гости хаживала».

Словом, ко всему этому очерку вполне применимо замечание Белинского: «соединение патетического элемента с комическим в сущности есть не иное что, как умение представлять жизнь в ее истине».

Легко представить себе, с каким удовлетворением Белинский узнал (не позже лета 1843 года), что среди молодежи уже нашелся писатель, который воспринял у Гоголя не какие-нибудь внешние приемы повествовательной техники, а самую суть его творчества: критический реализм, направленный на обличение ненавистного строя.

После длительных цензурных передряг «Петербургские углы» появились в 1845 году в некрасовском альманахе «Физиология Петербурга». Наряду со своей официально заявленной и для всех очевидной задачей - представить читателю непритязательную серию очерков из петербургского быта, некрасовский альманах имел и другую цель: пользуясь всякой возможностью, пропагандировать творения Гоголя.

Хотя в предисловии к сборнику сказано, что его составители намереваются изобразить по возможности все многоразличные стороны петербургского быта, это, конечно, был лишь заслон для цензуры: Петербург богачей и вельмож, Петербург дворцов, экипажей, фешенебельных ресторанов, великосветских балов не нашел в книге никаких отражений.

Это был Петербург «по Гоголю», Петербург Акакия Акакиевича, портного Петровича, цирюльника Ивана Яковлевича, черных лестниц, ископченных кухонным дымом. Характерно, что, озаглавив одну из своих повестей «Невский проспект», Гоголь вскоре перенес ее действие в Мещанскую улицу. Шестилавочная улица, Мыльный переулок, Выборгская сторона, Коломна, 15-я линия Васильевского острова - все эти гоголевские места были в те времена захолустными. Именно такой Петербург, город переулков и задних дворов, город всякого нищего и полунищего люда, и выведен в «Физиологии Петербурга». Лучшим эпиграфом к сборнику могло бы послужить четверостишие, написанное Некрасовым значительно позже:

...Не в залах бальных,
Где торжествует суета, -
В приютах нищеты печальных
Блуждает грустная мечта.

Если и упоминаются здесь аристократические, центральные улицы, то лишь для того, чтобы еще рельефнее выступили «печальные приюты нищеты».

По этому демократическому принципу, резко подчеркивающему классовый антагонизм двух разных слоев населения столицы, и был построен весь сборник Некрасова - весь о петербургских низах, о их беспросветной нужде и непосильной работе...

2


Уже во время печатания «Физиологии Петербурга» Некрасову стало ясно, что демократический лагерь, требующий обличения жестокой действительности, гораздо крепче и шире, чем думалось в 1843 - 1844 годах.

Содержание «Физиологии Петербурга» уже не могло удовлетворить широко разраставшуюся массу читателей-разночинцев, которые ждали более последовательного и глубокого изобличения самодержавного строя. Поэтому Некрасов в 1845 году (еще до выхода второй части «Физиологии Петербурга») приступает к созданию нового сборника, отвечающего новым запросам передового читателя.

Сборник этот - знаменитый «Петербургский сборник» - с «Капризами и раздумьем» Герцена, «Помещиком» Тургенева, «Бедными людьми» Достоевского, стихами Некрасова и статьей Белинского - знаменует собою замечательную победу, одержанную гоголевским направлением русской литературы.

Организатором победы, как мы видим, снова в значительной мере явился наряду с Белинским Некрасов.

Велика разница между обоими сборниками. Стоит только сравнить стихотворение Некрасова «Чиновник», напечатанное в «Физиологии Петербурга», с его же стихотворением о таком же чиновнике - с «Колыбельной песней», помещенной в «Петербургском сборнике», чтобы увидеть, какие огромные сдвиги произошли за это время в литературе. «Чиновник» - очень умеренная по тону сатира, гораздо умереннее тех обличений, с которыми выступал против николаевской бюрократии Гоголь. Вместе с тем она в значительной мере является, так сказать, мозаикой гоголевских строк о чиновниках. Уже в самом начале сатиры, когда Некрасов, характеризуя своего героя, сообщает, что он

...был таким, как должно человеком:
Ни тощ, ни толст,-

здесь невозможно не вспомнить знаменитое гоголевское определение Чичикова: «не слишком толст, не слишком тонок», определение, повторяемое несколько раз: губернатор, «подобно Чичикову, был ни толст, ни тонок собой»... «Такие, как Чичиков,- то есть не так, чтобы слишком толстые, однако же и не тонкие».

Точно так же; когда Некрасов говорит о чиновнике:

И (на жену, как водится) в Галерной
Давно купил пятиэтажный дом,-

здесь опять-таки вспоминаются «Мертвые души»:

«Глядь, и появился в конце города дом, купленный на имя жены...»

Даже иные сравнения подсказаны здесь Некрасову Гоголем (ср., например, «Ощипанной подобен куропатке» с гоголевским «куропаткой такой спешит»).

Автор этого стихотворения не только нигде не выходил за рамки, намеченные античиновничьими сатирами Гоголя, но и далеко не исчерпал тех тенденций изобличения крепостничества и бюрократии, которые наметились в «Мертвых душах» и «Петербургских повестях».

Но проходит всего год, и Некрасов снова печатает стихи о чиновниках - на страницах своего «Петербургского сборника». Но как круто изменился самый тон его голоса! Никакого благодушия: жгучая, ничем не прикрытая ненависть.

Будешь ты чиновник с виду
И подлец душой,-

таков пафос его новых сатир. Ни одной улыбки, никаких околичностей. Чиновникам и вообще представителям власти прямо в глаза говорится, что они народные враги, негодяи и что единственное к ним отношение со стороны всех угнетаемых ими людей - непримиримое презрение и злоба. Куда девалась шутливость, с которой Некрасов трактовал своего чиновника в 1844 году! Тогда поэт говорил о нем так:

Пред старшими подскакивал
со стула,
И в робость безотчетную впадал.

Теперь он то же самое выражает совершенно иначе: с яростным негодованием, с презрением:

Отрадно видеть.
Что ты, подлец, меня гнетущий,
Сам лижешь руку подлецу.

Словом, бой начался в открытую, без всяких экивоков и стратегических тонкостей. Стихотворения Некрасова «Колыбельная песня» и «Отрадно видеть», напечатанные в «Петербургском сборнике», тем и отличаются от стихотворения «Чиновник», что в них уже не смех, а ярость сквозь слезы.

В «Колыбельной песне» все вещи названы своими именами: позор - позором, воровство - воровством:

По губернии раздался
Всем отрадный клик:
Твой отец под суд попался,
Явных тьма улик.
Но отец твой - плут известный -
Знает роль свою.
Спи, пострел, покуда честный.
Баюшки баю.

Автор этих стихов ожесточен и разгневан. Он бросает свои обвинения прямо в лицо. Нельзя сказать, что он совершенно отказался от юмора, но юмор его приобрел новое качество, и это новый шаг по тому же гоголевскому пути. Это дальнейшая, разночинская стадия гоголевского направления в русском искусстве. Произведения Гоголя отражали в себе переходную эпоху от дворянской революционности к разночинской. Теперь, по этим новым стихотворениям Некрасова, напечатанным в «Петербургском сборнике», можно отчетливо видеть, что переходной эпохе наступает конец и что передовым отрядом в борьбе за освобождение народа становятся разночинцы.

В стихах «Петербургского сборника» Некрасов уже встает перед нами как революционер-демократ, который, воспользовавшись случайным послаблением цензуры, впервые бросается в схватку с ненавистным николаевским режимом.

«Колыбельная песня», написанная через год после стихотворения «Чиновник», - наглядный показатель необычайно быстрого идейного роста Некрасова.

Этот рост отражает великие сдвиги, происходившие в ту пору в народе. Именно с этого времени поэзия Некрасова стала питаться, по выражению Герцена, «свирепеющим океаном народа» - настроениями закабаленных крестьян, пробуждающихся к революционному действию. Их недовольство с каждым годом непрерывно росло. По неполным официальным данным, в первое десятилетие царствования Николая I крестьянских восстаний происходило около шестнадцати в год, а в последнее десятилетие (то есть именно в то, о котором мы здесь говорим) средняя годовая цифра поднимается до тридцати пяти, то есть увеличивается больше чем вдвое. Крестьянские выступления принимают все более активный, решительный характер и захватывают все большую массу крестьянства.

«Медленно, но верно» в эти годы шла консолидация сил русского освободительного движения, которое после краха декабрьского восстания, казалось бы, безнадежно заглохло, но теперь возрождалось опять - на этот раз в широких кругах передовых разночинцев.

Вот почему «гоголевское направление» в этих стихах «Петербургского сборника» приняло новые формы: протест выражается здесь более сурово и резко, здесь предчувствуется некрасовская патетика «печали и мести», здесь открывается путь к обличительству шестидесятых годов, к «Размышлениям у парадного подъезда», к «Железной дороге», к «Песне Еремушке». Здесь впервые произносится редкое у Гоголя, но чрезвычайно типичное для некрасовской поэзии слово «злоба» - священная злоба борца за народное счастье.

Это та «спасительная злоба», которая в словаре Некрасова занимает такое заметное место («Злоба во мне и сильна и дика», «Злобою сердце питаться устало», «В душе озлобленной, но любящей и нежной», «Что же молчит мой озлобленный ум?» и т. д.). Впоследствии эта революционная «злоба» стихотворений Некрасова воодушевляла одно за другим многие поколения бойцов, но впервые она была выражена здесь, в трех стихотворениях «Петербургского сборника».

Так в борьбе за развитие идей критического реализма, за гоголевское направление вырос и сформировался талант величайшего поэта «мужицкой демократии», высказавшего громко и внятно тот революционный протест, на который наталкивали читателя образы Гоголя...

3


В бюрократических, военных и придворных кругах того времени слову «добродетель» был придан фальшивый, елейный, святошеский смысл. Там оно имело значительный вес, так как служило тогда официальным прикрытием розог, зуботычин, шпицрутенов, каторжных тюрем, поголовного рабства. Крепостничество пользовалось им как своею лучшею ширмою. Чичиков, еще семилетним Павлушей, всесторонне обучаясь науке грабительства, наряду с нею усваивал пропись: «Носи добродетель в сердце!» Причем одна наука не только не мешала, но даже помогала другой.

Прославление «добродетели» являлось таким же оплотом николаевской кнутобойной монархии, как пресловутая казенная триада «православие, самодержавие, народность».

Поэтому представителям прогрессивного лагеря необходимо было разоблачать это взлелеянное крепостничеством слово, показать, что оно входит в систему правительственного лицемерия, государственной лжи.

Это и было начато «Мертвыми душами». Там уже в первой главе мы читаем про отъявленного пройдоху и плута:

«Говорили ли о добродетели - и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах...»

Некрасов в своих ранних сатирах пошел по тому же пути. В каждой из них снова добродетель он прочно прикреплял к негодяям. В «Современной оде» он так и говорит одному из них:

Украшают тебя добродетели,
До которых другим далеко.

В стихотворении «Чиновник» такой же стяжатель и вор славит добродетель по-чичиковски:

И называл святую добродетель
Первейшим украшением души.

«Плут (по выражению Гоголя в «Театральном разъезде»), плут, корчащий рожу благонамеренного человека», был тогда центральной фигурой самодержавно-крепостнического быта. Благонамеренность (то есть верность режиму) ценилась превыше всего. И ею оправдывались любые пороки. «Царство грабежа и благонамеренности»,- так писал о тогдашней официальной России даже либерал Анненков.

В сатирах Некрасова - та же гоголевская тема: фарисейство социального уклада, поголовное лицемерие привилегированных классов, под прикрытием которого насильники и воры всех рангов совершают свои преступления.

Здесь некрасовская сатира непосредственно связана с гоголевской.

Поэзия Некрасова есть новый этап гоголевского направления, этап, на котором обличение общественных зол сочетается с боевыми призывами к активному уничтожению их...

4


Тотчас же после своих альманахов, ратовавших за революционно-демократическое развитие реализма Гоголя, Некрасов создал (опять-таки совместно с Белинским) свой знаменитый журнал «Современник», где гоголевское направление утвердилось во всей своей силе.

О беллетристике «Современника» Белинский тогда же писал одному из друзей:

«Повести у нас - объядение, роскошь; ни один журнал не был так блистательно богат в этом отношении; а русские повести с гоголевским направлением теперь дороже всего для русской публики, и этого не видят уже вовсе слепые».

Но в 1848 году в Петербург пришли вести о февральской революции во Франции, и, боясь проникновения революционной «заразы» в Россию, Николай I тогда же решил обуздать вольнодумную прессу. Началось «мрачное семилетие» доносов, арестов и ссылок.

В официальном языке того времени - в языке доносов и казенных реляций - зазвучало слово «коммунист», которое применялось огулом ко всякому, кого подозревали в недовольстве властями. Этим словом охранители усердно пугали царя и его приближенных. Булгарин во всех своих доносах твердил о зловредности «коммунистической шайки писак». Одно из первых мест в этой шайке им отводилось Некрасову. «Некрасов, - сообщал он жандармам,- самый отчаянный коммунист... Он страшно вопиет в пользу революции...»

Некрасовскому журналу было объявлено от имени Николая, что если он останется верен своей прежней программе, его редактору не миновать каземата и каторги. Что эта угроза была совершенно реальна, можно было вскоре увидеть по беспощадной расправе властей с петрашевцами.

В «Современнике» мало-помалу воцарились эстеты и авторы салонных повестей. Преобладающим литературным материалом к 1850 году стали светские рассказы и повести, которые за год до этого не только не могли бы появиться в журнале, но были бы там высмеяны за пустоту содержания.

Самый термин «натуральная школа» для прогрессивной печати сделался словом запретным.

И все же в 1852 году, в самый разгар цензурного террора, Некрасов сделал смелую попытку возобновить на страницах своего журнала борьбу за гоголевское направление в искусстве. Речь идет о его стихотворении «Блажен незлобивый поэт», посвященном памяти только что умершего Гоголя.

Не нужно забывать, что в то время литературное окружение Некрасова было чуждо и враждебно ему. Как бы ни были сердечны и дружественны его отношения к ближайшим сотрудникам «Современника», всегда чувствовалось, что между ним и этой группой писателей непреодолимая идейная рознь. Все они - и Дружинин, и Боткин, и Анненков - были преданны «чистой эстетике», проповедовали самоцельность искусства. В их-то разглагольствования об «изящном» и «грациозном» искусстве, о поэтическом примирении с действительностью и врывался резкий, суровый голос Некрасова, голос представителя социальных низов.

Стихотворение «Блажен незлобивый поэт» было направлено раньше всего против эстетов, призывавших к уходу от действительной жизни.

Творчество поэта, служащего «чистой эстетике», вполне равнодушного к судьбам и делам своей родины, осуждается в этом стихотворении как эгоистическая забота о личных удобствах и радостях. Конечно, по цензурным условиям нельзя было высказать это осуждение достаточно громко и ясно, но оно чувствуется здесь между строк:

Блажен незлобивый поэт,
В ком мало желчи, много чувства:
Ему так искренен привет
Друзей спокойного искусства...

Любя беспечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Он прочно властвует толпой
С своей миролюбивой лирой.

Дивясь великому уму,
Его не гонят, не злословят,
И современники ему
При жизни памятник готовят.

В этих начальных строфах, где в качестве антипода Гоголя представлен ненавистный Некрасову образ «чистого художника», дважды указывается на трусливое бегство этого эстета от жизни, от ее тревог и волнений; искусство его названо «спокойным»; это спокойствие он ценит превыше всего и покупает его ценою измены народу; он потому-то и отстранился от сатирического обличения общественных зол, что предпочитает «покой» и «беспечность». Это черствый себялюбец, который миролюбив и беззлобен именно потому, что не хочет нарушить безмятежное течение своей жизни.

Но, говорит Некрасов в дальнейших строфах, не таков был Гоголь. Его жизнь была трагична и гибельна, ему не было «пощады» от народных врагов, его страдальческий путь был «тернист», на этом пути он встречал только хулы и проклятья, и все же прошел этот путь до конца:

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

Со всех сторон его клянут,
И только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут.
И как любил он - ненавидя!

Это стихотворение явилось одним из самых ранних выступлений Некрасова против жрецов и ревнителей «чистой эстетики».

Дружинин, идеолог группы дворянских эстетов, конечно, не мог не понять, что здесь нанесен неотразимый удар эстетской «теории» искусства, и восстал против стихотворения Некрасова, придравшись главным образом к последней строке:

И как любил он - ненавидя!

Словно щеголяя своим непониманием подлинного смысла некрасовских слов, он писал в одном из фельетонов: «Литераторы... советовали нам любить - ненавидя! При всем нашем добросовестном старании, мы с вами ни разу не попробовали любить ненавидя или ненавидеть любя. Этих двух крайностей мы с вами никогда не соглашали. Кто нам приходится по сердцу, того мы любили горячо и постоянно... Кого мы терпеть не могли, того мы охотно посылали в преисподнюю» - и т. д. и т. д.

Здесь умышленное искажение некрасовских слов, перенесение их из политического плана в обывательский.

Ту мучительную скорбь, скорбь, которую испытывал Гоголь от торжества произвола и пошлости, от «зрелища бедствий народных», эпикуреец Дружинин именовал «кислотой и унынием» и предостерегал писателей, что, если они пойдут вслед за Гоголем, они утратят столь милый Дружинину «покой» и «душевный комфорт».

Некрасов в своем стихотворении настаивал, что гневная суровость поэта-сатирика была продиктована ему любовью к народу:

Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья.

Критики из дворянского лагеря увидели здесь парадокс, игру слов, между тем вся дальнейшая история революционного движения в России подтвердила глубокую истину этих некрасовских строк: вслед за Гоголем и Некрасов, и Герцен, и Салтыков-Щедрин, и пришедшие за ними революционеры семидесятых годов выражали любовь к своей родине словами гнева и обличения, направленными против угнетателей народа. Приведя «враждебные слова» Чернышевского, обращенные к тогдашней России, В. И. Ленин указал, что то были «слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения»2. Такая же «тоскующая любовь» была и у Белинского, или, как выразился Герцен, «злая любовь к России».

Эту-то любовь-ненависть и прославляет Некрасов в своем стихотворении о Гоголе. Чтобы хоть намеком сообщить читателям сквозь рогатки цензуры, кому посвящены эти стихи, Некрасов поставил под ними дату: «25 февраля 1852 г.» - день похорон Гоголя, тот день, когда в Петербурге узнали о кончине писателя.

Первым, кто указал в печати, что стихи эти относятся к Гоголю, был Чернышевский: в первой же главе своих «Очерков гоголевского периода» он приводит отрывки из этих стихов, прямо связывая их с судьбою и личностью Гоголя.

В этом стихотворении Некрасов, характеризуя Гоголя, характеризует и себя самого. К нему полностью относятся строки:

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

***


Его преследуют хулы;
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

Уже то, что, изображая Гоголя, Некрасов тем самым невольно изобразил и себя, показывает, что избранный им писательский путь был действительно продолжением гоголевского. Это ясно ощущали современники. Рецензент «Сына Отечества» в своей статье о первом издании «Стихотворений» Некрасова утверждал как общепризнанный факт, не требующий никаких доказательств, что «г. Некрасов вполне представитель нового искусства, начало которому положено Гоголем».

Нужно ли напоминать, что стихотворение «Блажен незлобивый поэт» развивает мысли, высказанные в «Мертвых душах», - в том отрывке из поэмы, где Гоголь размышляет об «уделах» и «судьбах», которые ожидают двух разных писателей - одного, льстящего своим современникам, и другого, говорящего им суровую правду.

Некрасов и здесь усилил, подчеркнул, активизировал тему, поднятую Гоголем, сделал ее более резкой и четкой. Если вспомнить дату напечатания этого стихотворения, станет ясно, как мужественно боролся Некрасов за Гоголя даже в эпоху самодержавного террора, даже под угрозой тяжелых репрессий, боролся, находясь в тесном окружении таких враждебных гоголевскому направлению писателей, как Дружинин, Фет, Василий Боткин, Щербина. Не забудем, что в то же самое время за менее крамольный поступок, за одно только сочувственное напоминание о Гоголе, вызванное известием о его неожиданной смерти и не заключавшее в себе тех «криминалов», какие имеются в стихотворении Некрасова, другой почитатель Гоголя - Тургенев - был арестован и сослан.

5


Своими стихами о Гоголе Некрасов заявлял во всеуслышание, что гоголевское направление, хотя и кажется уничтоженным беспощадными цензурными мерами, на самом деле существует и живет.

И действительно, как бы рьяно ни изгоняла цензура из журналов и книг все, в чем ей чудилось малейшее проявление протеста, революционная энергия масс неуклонно продолжала расти, независимо от тех драконовских мер, которые парализовали печать.

«Вокруг была уже не та старая декабристская Россия,- пишет об этой эпохе наш современный историк.- Когда Белинскому было три года, в России насчитывалась 3 371 фабрика, а через несколько лет после его смерти - уже 9 994. В 1804 году в России 27,5 процента рабочих были вольнонаемными, а в половине XIX века их было уже свыше 80 процентов... Судьба многих сыновей перестала повторять судьбу отцов: разрывался круг патриархальной сословной замкнутости, происходили глубокие подспудные перемещения, сын не хотел пахать то же самое поле, которое пахали на барина под крепостным бичом его отцы, деды и прадеды. Немало крестьянских сыновей, не желая повторять в своей биографии отцовскую и дедовскую жизнь, законно или незаконно, с паспортом или без паспорта, стремились в город на заработки. Возрастало число вольнонаемных людей, пробивавшихся к новой жизни через щели трещавшего крепостнического здания... Разночинцы вступали в историю. Они численно возрастали, множились, вызванные к жизни развитием капиталистических форм хозяйства, разлагавших феодально-крепостной строй сословной России» (М. В. Нечкина).

Недовольство в народе с каждым годом росло.

«Русский народ дышит более тяжело, чем прежде,- писал Герцен в 1851 году, - взгляд его более печален, несправедливость крепостничества и грабеж чиновников становятся для него все более невыносимыми... Дела против поджигателей, убийства помещиков, крестьянские бунты умножились в большой пропорции... Недовольство русского народа, о котором мы говорим, совершенно незаметно для поверхностного взгляда... Лишь немногим известно, что делается за саваном, которым правительство накрывает трупы, пятна крови, военные экзекуции, говоря тут же лицемерно и надменно, что ни крови, ни трупов под этим саваном нет... Что мы знаем о сибирских поджигателях, о резне помещиков, устроенной одновременно в нескольких деревнях? Что мы знаем о восстаниях в Казани, Вятке, Тамбове, где власть должна была прибегнуть к пушкам?»

При таких социальных потрясениях и сдвигах идеи Белинского и Гоголя, как бы их ни вытравляли полицейские власти из книг и журналов, не только не захирели, но, напротив, их влияние распространилось в русском обществе до необычайных размеров. «Николай,- справедливо говорит тот же Герцен,- в последние годы своего царствования достиг того, что заставил молчать всю Россию, но он не мог заставить ее говорить так, как ему хотелось». «В 1849 году, - вспоминал Герцен впоследствии, - гнет был внешний; там, - куда не досягало ни ухо жандарма, ни рука квартального, там было чисто...»

Гоголевское направление, изгоняемое из книг и журналов, властно привлекало к себе тысячи и тысячи новых приверженцев, которые в нем слышали революционный призыв к борьбе за раскрепощение России.

О том, каков был образ мыслей нового, молодого поколения революционных борцов, мы можем ясно представить по целому ряду мемуарно-исторических данных.

Если бы понадобилось привести какой-нибудь житейский, бытовой, внелитературный пример революционизирующего влияния Гоголя и его продолжателей именно в этот наиболее тяжелый период реакции, мы могли бы сослаться на одного из его современников, о котором лишь недавно дошли до нас очень точные и подробные сведения.

К литературе этот человек не имел никакого касательства. Ничем не выделяясь из массы других бедняков-разночинцев, он кажется нам очень типичным для всего того слоя людей, и его отношение к родной литературе, к ее освободительным идеям приобретает для нас высокую ценность: именно в силу своей чрезвычайной типичности.

Звали этого человека Лободовский. Был он петербургским студентом и уже через несколько лет затерялся в провинциальной глуши. В то время такие бедняки-разночинцы были в столице не редкость, особенно на Петербургской стороне, на Васильевском острове.

Его мысли и убеждения, высказанные в 1848 - 1849 годах, дошли до нас лишь потому, что один из его университетских товарищей вел в эти годы дневник, куда постоянно записывал многие их разговоры. Разговоры эти чаще всего сводились к прославлению Гоголя, ибо Лободовский, как и многие разночинцы его поколения, принадлежал к числу самых страстных поклонников Гоголя, «опьяненных Гоголем» (по выражению Стасова).

«Он в очаровании от Гоголя,- записал его товарищ в дневнике,- и ставит его (Гоголя) наравне с Шекспиром».

В товарище Лободовский ценил такое же «очарование от Гоголя».

«Счастливы вы,- говорил он товарищу, - что не уважали никого, кроме Гоголя и Лермонтова».

И вот чрезвычайно характерно, что именно Лободовский, этот пылкий поклонник Гоголя, судя по записи в дневнике его друга, пламенно любил революцию, жаждал ее и мечтал о близком участии в ней.

3 августа 1848 года, то есть вскоре после смерти Белинского и за несколько месяцев до ареста кружка Петрашевского, в самый разгар правительственного террора, товарищ Лободовского записал в дневнике:

«Он (то есть Лободовский) сильно говорил о том, как бы можно поднять у нас революцию, и не шутя думает об этом». «Элементы,- говорит, - есть, ведь крестьяне подымаются целыми селами, не выдают друг друга, так что приходится наказывать по жребию; только единства нет... Мысль участвовать (в восстании) для предводительства у него уже давно...»

В ответ на это товарищ его сказал, что, конечно, крестьяне готовы восстать, как восстали во времена Пугачева, но едва ли они продержатся долго под натиском правительственных войск, о чем свидетельствует та же пугачевщина.

Лободовский ответил, что это его не смущает, так как в боях с правительственными войсками пугачевцы не раз одерживали победы над ними, и что, значит, крестьянское восстание ближайшего будущего может и не потерпеть поражения, если оно выдвинет такого вождя, который объединит и организует повстанцев.

Таковы были настроения типичного передового студента сороковых годов, принадлежавшего к тому поколению молодых разночинцев, которое непосредственно следовало за поколением Белинского. Культ Гоголя был в его сознании органически связан с жаждой революционной борьбы и с верой в ее близкую победу.

Такие высказывания рядовых, внелитературных, безвестных людей - особенно ценны для нас как величина собирательная: если бы этих Лободовских не существовало тогда, на кого мог бы опереться Белинский в своей борьбе за гоголевское направление в искусстве? Если бы эти люди не чуяли роста оппозиционных настроений крестьянства, гоголевская школа писателей никогда не могла бы завоевать прочных позиций в читательской массе сороковых, пятидесятых и шестидесятых годов.

Голос Лободовского был голосом великого множества безымянных почитателей Гоголя, которые увидели в нем вдохновителя предстоявшей революционной борьбы, каково бы ни было его субъективное отношение к ней. Мнения Лободовского, типичные для разночинной передовой молодежи той переломной эпохи, предшествовавшей шестидесятым годам, были высказаны не на страницах журналов, а с глазу на глаз, в дружеской, интимной беседе, и, повторяю, мы никогда не узнали бы их, если бы его ближайшим университетским товарищем не был двадцатилетний студент - Николай Чернышевский, - воспроизводивший их в своих дневниках.

Дневники опубликованы лишь в советское время - через 80 лет после их написания. Из них мы и узнали о том, что думал и говорил Лободовский в 1848 и 1849 годах.

Чернышевский был моложе Лободовского, относился к нему с большим уважением и вполне разделял его восторг перед Гоголем. Главной темой их тогдашних бесед были «Мертвые души» - книга, которую оба они считали величайшим достижением мирового искусства. Судя по дневникам Чернышевского, из всех писателей, формировавших его идеи и чувства, Гоголю принадлежало самое первое место.

Порою к имени Гоголя он присоединял имя Лермонтова.

«Гоголь и Лермонтов,- писал он,- кажутся недосягаемыми, великими, за которых я готов отдать жизнь и честь».

«Они наши спасители, эти писатели, как Лермонтов и Гоголь».

Гоголь был несоизмерим для молодого Чернышевского ни с какими чужеземными авторами. Так, например, о Филдинге он отзывался в дневнике: «Хорош, весьма хорош, но не Гоголь». О Фениморе Купере: «Это не то, что Гоголь».

Чернышевский в то время еще не был писателем, ученым, вождем революционных борцов. Он был двадцатилетним студентом, только что со школьной скамьи, и замечательно, что уже в ту раннюю пору для него, как и для Лободовского, как и для многих других разночинцев, любовь к Гоголю коренилась в любви к революции.

Запись Чернышевского в его дневнике от 25 апреля 1849 года о том, что надо было вздернуть на виселицу Дубельта, Орлова, Бутурлина и других приближенных царя, его выраженная на тех же страницах готовность примкнуть к петрашевцам и прочие записи этого рода не оставляют сомнений, какие идеи и чувства лежали в основе его тяготения к Гоголю.

Это тяготение было в ту пору массовым. Оно далеко выходило за рамки чисто литературных сочувствий. Когда лет через шесть Чернышевский, возобновляя традиции Белинского, выступил в некрасовском «Современнике» с «Очерками гоголевского периода», где провозгласил направление «Ревизора», «Мертвых душ» и «Шинели» единственно актуальным и жизненным, он говорил от лица всей молодой демократии. Когда он писал, например, на первых страницах своих «Очерков», что «Гоголь был без всякого сравнения величайшим из русских писателей по значению», что «давно уже не было в мире писателя, который был бы так важен для своего народа, как Гоголь для России», он, насколько было это возможно по цензурным условиям, высказывал те мысли о революционном значении Гоголя, которые сложились у него еще в первые годы студенчества.

Эти идеи он высказывал в 1848 - 1849 годах, то есть в тот самый период, когда правительство Николая I принимало инквизиторские меры, чтобы защитить себя от подобных идей, грозивших ему новой пугачевщиной.

Именно в ту пору, когда «гоголевское направление» казалось властям раз навсегда уничтоженным, юноша Чернышевский, наследник и преемник Белинского, видя в гоголевском направлении стимул к революционной борьбе, страстно увлекается творениями Гоголя, называет его спасителем русских людей и самой страстностью своего увлечения сводит к нулю террористические мероприятия правительства.

6


Через год после стихотворения, вызванного смертью Гоголя, Некрасов опять обратился к нему в своем творчестве, создал новую сатиру на фарисейское лицемерие «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови».

Нечего было и думать при тогдашних цензурных условиях напечатать ее в «Современнике». Сатира называлась «Филантроп» (1853).

Ее герой - одна из разновидностей Акакия Акакиевича:

Частию по глупой честности,
Частию по простоте
Пропадаю в неизвестности,
Пресмыкаюсь в нищете...

Не взыщите! честность ярая
Одолела до ногтей;
Даже стыдно вспомнить старое -
Ведь имел уж и детей!

Эти два слова «не взыщите!» исчерпывающе характеризуют среду, где люди стыдятся того, что они не грабители.

Вначале окружающие видят в этом бессребренике лишь безобидного чудака, сумасброда и жалеют его, как юродивого:

Сожалели по Житомиру:
«Ты-де нищим кончишь век
И семейство пустишь по миру,
Беспокойный человек!»

Но он закоренел в своем «юродстве»:

Я не слушал. Сожаления
В недовольство перешли.
Оказались упущения,
Подвели и упекли!

Здесь чисто гоголевский метод сатиры: изображается частный эпизод, происшедший с одним человеком, но в этом единичном случае вдруг раскрываются такие горизонты и дали, что видишь всю тогдашнюю Россию, от моря до моря, всю губительность самодержавного режима.

Несчастный герой этой повести наивно поверил в бескорыстную любовь к беднякам, которую широко афишировало одно высокопоставленное «благородное лицо», и приехал к этому «лицу» в Петербург вместе с женой и детьми, чтобы попросить вспоможения:

Изумились, брови сдвинули:
«Что вам нужно?» - говорят.
- Нужно мне...- Тут слезы хлынули
Совершенно невпопад...

Под влиянием прошедшего,
В грудь ударив кулаком,
Взвыл я вроде сумасшедшего
Пред сиятельным лицом.

Здесь и «Повесть о капитане Копейкине» (Копейкин у генерал-аншефа), здесь и «Шинель» (Акакий Акакиевич у «значительного лица»), и самая атмосфера происшествия - гоголевская.

Стихотворение представляет собою монолог и, как многие произведения Гоголя, построено на интонациях сказа. Его поэтическая сила в могучей экспрессии живой, повествовательной речи. Подобно гоголевским повестям и рассказам, оно все рассчитано на устное произношение, на чтение вслух. Это, так сказать, Гоголь в стихах.

«Филантроп» - одно из первых (по времени) произведений Некрасова, разоблачавших лицемерие представителей либерального лагеря. Поэт с обычной своей политической чуткостью уже в 1853 году отметил в «Филантропе» те пороки либерализма, которые через несколько лет должны были привести демократов к полному разрыву с либералами. Эти пороки заключались раньше всего в фальшивом и корыстном характере пресловутой «любви» либералов к народу, «любви», которая была неизменно направлена к сохранению и укреплению тогдашнего рабьего строя. Таким либералом и был филантроп, изображенный в сатире Некрасова:

О народном просвещении
Соревнуя, генерал
В популярном изложении
Восемь томов написал.

Продавал в большом количестве
Их дешевле пятака,
Вразумить об электричестве
В них стараясь мужика.

Словно с равными беседуя,
Он и с нищими учтив,
Нам терпенье проповедуя,
Как Сократ красноречив.

Подлинная цель этого либерального деятеля, якобы стремившегося к просвещению народа, вскрывается в двух последних строках: оказывается, он тратил все свое «сократовское красноречие» на то, чтобы проповедовать народу терпение, то есть навязывать ему выгодные для господ раболепные чувства и таким образом навсегда задушить в нем всякое стремление к протесту. В «Филантропе» Некрасов показывает на конкретных примерах, что мнимая забота либералов о тех, кого они сентиментально называли своими «меньшими братьями», не могла не приводить этих «братьев» к окончательному разорению и гибели.

Здесь новый этап «гоголевского направления», точнее говоря, новый этап развития передовой русской литературы. Хронологически он связан с более поздним периодом - с эпохой шестидесятых годов, - но, как мы только что видели, был предугадан Некрасовым еще в 1853 году.

7


После Крымской войны, обнаружившей полное банкротство царизма, правительство нового царя, Александра II, пыталось при помощи либеральных реформ предотвратить назревавшее в народе восстание.

Разоблачение этих либеральных реформ, призыв к революции, как к единственному надежному и верному средству раскрепощения трудящихся, - эту программу «Современник» стал осуществлять тотчас же после Крымской войны. В каждой новой своей книжке отражая все резче и явственнее недовольство социальных низов, журнал Некрасова, особенно после того, как в состав его редакции вошли Чернышевский и некоторое время спустя Добролюбов, снова сделался трибуной революционной демократии и снова, еще более упорно, чем прежде, стал бороться за гоголевское, то есть реалистическое, направление в искусстве.

И это раньше всего выразилось в тогдашних стихотворениях Некрасова. Сближение с Чернышевским вызвало в Некрасове небывалый подъем творческих сил. За весь 1854 год им было написано всего четыре стихотворения (если не считать альбомных экспромтов и пр.), а в 1855 году он написал почти в десять раз больше - около тридцати пяти стихотворений (в том числе две поэмы - «Саша» и «Белинский»).

Среди этих новых стихов были такие шедевры, как «Забытая деревня», «Праздник жизни», «Внимая ужасам войны», «Замолкни, Муза мести и печали», та же «Саша», «Русскому писателю».

Стихотворения эти сильно отличаются одно от другого и своей тематикой, и стилем, и жанром, но в каждом из них Некрасов с удесятеренными силами возобновляет упорную борьбу за торжество идей Белинского и Гоголя в поэзии. Он принялся за поэму «Белинский», где Гоголь представлен, как и в стихотворении «Блажен незлобивый поэт», в образе преследуемого врагами бойца:

Уж новый гений подымал
Тогда главу свою меж нами,
Но он один изнемогал,
Тесним бесстыдными врагами.

Поэма о Белинском писалась в то самое время, когда некрасовским «Современником» была предпринята первая попытка (блестяще удавшаяся!) воскресить перед молодым поколением шестидесятых годов традиции Белинского - Гоголя: начиная с декабря 1855 года Чернышевский стал печатать на страницах журнала свои «Очерки гоголевского периода», направленные к утверждению идейного наследия Белинской го и сыгравшие громадную роль в деле агитации за революционно-демократическое истолкование творчества Гоголя.

Вообще 1855 год можно назвать гоголевским годом. В этом году не только вышло - после длительного перерыва - второе издание «Сочинений Николая Васильевича Гоголя», но и впервые появились в печати черновые клочки и отрывки сожженной им второй части «Мертвых душ». Эта вторая часть, как нам кажется, нашла свое отражение в поэме Некрасова «Саша», написанной в том же 1855 году.

Во второй части гоголевского романа, как известно, изображается девушка Улинька, живущая в деревенской глуши, та самая Улинька, душевный облик которой намечен еще в первой части такими чертами:

«Чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения» (глава XI).

Во второй части Улиньке приданы именно эти черты: самоотверженная, порывистая, прекрасная девушка. «Гнев ее вспыхивал только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или дурном поступке с кем бы то ни было... При первой просьбе о подаянии кого бы то ни было, она готова была бросить ему весь свой кошелек со всем, что в нем было, не вдаваясь ни в какие рассуждения и расчеты...»

Такую же благородную русскую девушку стремился изобразить в своей поэме Некрасов. Первоначально героиня поэмы называлась, как и у Гоголя, Уля.

Уля печалится, бродит уныло,
Все ей прискучило, все ей немило...

Бедная Уля осталась одна...
Словно шальная ходила грустна.

Начал он с Улинькой книжки читать
И до рассвету о них рассуждать...

Начал он в лодке кататься с Ульяшей
Да над природой подтрунивать нашей.

Сбил он несчастную Улиньку с толку.
Бросила садик, забыла иголку...

Назвать в 1855 году, в год выхода второй части «Мертвых душ», героиню поэмы Улинькой - значило связать ее образ с образом героини Гоголя, имя которой было тогда у всех на устах. Цель этого преднамеренного совпадения имен видна из содержания поэмы Некрасова: ему нужно было внести коррективы в тот образ русской самоотверженной женщины, который был выдвинут Гоголем вслед за образом Татьяны из «Евгения Онегина». Некрасову, будущему певцу «Русских женщин», эти образы были особенно дороги. Но в том черновом варианте второй части «Мертвых душ», который дошел до нас, образ Улиньки слишком бесплотен, слишком оторван от реальностей жизни. Некрасов счел возможным и нужным связать его с подлинной русской действительностью и тем самым наполнить гоголевскую схему конкретным, живым содержанием, продиктованным позднейшей эпохой. Ибо в эту позднейшую эпоху, в эпоху Некрасова, уже стал намечаться тип, или, вернее сказать, прототип великодушной и самоотверженной русской женщины, которая служение ближнему видела в освободительной борьбе. То был самый канун шестидесятых годов, и уже кое-где в захолустьях России вырастали подлинные, не абстрактные Улиньки, самоотвержение которых неизбежно должно было привести их впоследствии в ряды революционных бойцов.

Некрасов и здесь выступил как прямой продолжатель Гоголя. Он вывел ту же Улю, порывисто-благородную девушку, но уже в других исторических условиях. Эта новая некрасовская Уля рвется к активной борьбе за народное счастье, правда, еще не вполне понимая, в чем должна заключаться эта борьба и против какого врага ее необходимо вести.

Ценность созданного Некрасовым образа - в его близости к тогдашней действительной жизни, к жизни шестидесятых годов, ибо в ту пору уже возникли в стране тысячи Улинек, жаждавших отдать свои силы народу.

Говоря это, мы не должны забывать, что именно в создании образа Ули сказалась изумительная прозорливость Гоголя, его непревзойденная чуткость к современной ему русской действительности, к тенденциям ее исторического развития и роста. Ибо то, что мы знаем об этой гоголевской героине, отнюдь не ограничено рамками дошедших до нас черновиков.

В литературе имеются сведения, что в одной из сожженных автором рукописей образ Улиньки был гораздо конкретнее, жизненнее, что этому образу были приданы такие черты, которые в своем дальнейшем развитии связывали его с наиболее типичными фактами тогдашней общественной жизни. По вполне достоверным словам одного из приятелей Гоголя, знавшего его сожженные рукописи, в пятой или шестой главе второй части был следующий эпизод, характеризующий Улиньку: как раз тогда, когда, сделавшись невестой Тентетникова, она будит в нем долго дремавшие душевные силы, его арестовывают и ссылают в Сибирь. Улинька идет за ним, готовая разделить его мрачную участь, и там они венчаются, как венчались декабристы Ивашев и Анненков с такими же самоотверженными девушками, последовавшими за ними на каторгу.

Недавно было высказано весьма правдоподобное предположение о том, что рассказ об аресте и ссылке Тентетникова «нельзя не поставить в связь с официально объявленными в самом конце 1849 года сведениями о сосланных в Сибирь петрашевцах» 3.

Но к этому необходимо прибавить, что героическое поведение Улиньки, ее добровольный отказ от богатства и почестей, связанных с ее принадлежностью к знатной семье, придают ее биографии близкое сходство с биографиями самоотверженных жен декабристов. (Характерно, что генерал Бетришев, отец Улиньки, был, подобно отцу Марии Волконской, генералом Отечественной войны, героем 1812 года.)

Из воспоминаний Льва Арнольди, слышавшего в чтении Гоголя те главы «Мертвых душ», которые впоследствии были сожжены, мы знаем, что Улиньке уже в самые ранние годы были свойственны такие порывы и мысли, которые должны были неизбежно привести ее к свершению патриотических подвигов. Арнольди рассказывает, что, когда Тентетников произносил в доме генерала горячую речь о нравственном величии русского народа, «Улинька ловила с жадностью каждое его слово, она, как музыкой, упивалась его речами».

Здесь, словно пунктиром, намечена вся ее дальнейшая судьба и роль, которую играли в освободительном движении шестидесятых - семидесятых годов бесчисленные Улиньки, чьи черты отражены в образах наиболее замечательных героинь русской литературы - от некрасовской Саши до тургеневской Елены в «Накануне» и дальше до слепцовской Марии Щетининой в «Трудном времени».

Некрасов тогда же ощутил всю жизненную правду намеченного Гоголем образа.

Он раскрыл благородную требовательность своей героини, ее нежелание удовлетвориться пустозвонными либеральными фразами, свойственную ее натуре страстную жажду настоящего дела.

В критике неоднократно указывалось, что образ Улиньки, намеченный Гоголем, впоследствии нашел свое развитие и завершение в классическом русском романе - в тургеневских и гончаровских героинях. Справедливо. Однако нельзя забывать, что задолго до этого образ гоголевской Улиньки был воплощен и развит в образе одноименной героини Некрасова.

Не только с «Мертвыми душами» связана некрасовская «Саша». В черновиках этого стихотворения мы можем проследить его связь и с другими произведениями Гоголя. Говоря о родителях Саши, патриархальных обитателях небогатой усадьбы, Некрасов намеревался вначале указать на их родственную близость к «Старосветским помещикам». Он так и писал о них в одном из первоначальных набросков:

Есть не в одной Малороссии - всюду
Тип старосветских дворян: не забуду
Множества ковриков, клеток, картин,
Низеньких комнат, высоких перин.

Словом, в одном этом стихотворении Некрасова одновременно слышатся отзвуки двух произведений Гоголя, и нетрудно понять, почему образ Улиньки здесь стоит рядом с образами старосветских помещиков. Очевидно, Некрасов хотел показать (насколько это было возможно по цензурным условиям), что даже в недрах такой идиллически-патриархальной семьи, в которой «ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик», - даже там возникают революционные силы, несущие верную гибель крепостническому порядку вещей.

8


Выше было сказано, что 1855 год можно назвать гоголевским годом. В такой же мере этот год был и пушкинским: одновременно с книгами Гоголя вскоре после смерти Николая I вышло долгожданное шеститомное издание Пушкина с подробной биографией поэта.

Так как до того времени сочинения Пушкина и Гоголя давно уже не появлялись в печати, оба издания были восприняты читательской массой как крупнейшее событие новой эпохи, и не было такой газеты, такого журнала, которые не откликнулись бы на этот факт.

Отклики были далеко не бесстрастны, ибо в них нашла выражение политическая борьба того времени - борьба либеральных дворян с демократами. Реакционные критики тенденциозно противопоставляли «пушкинское направление» «гоголевскому направлению». Дружинин, например, так писал:

«Против того сатирического направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, поэзия Пушкина может служить лучшим орудием. Едва только от гоголевских книг мы переходим к творениям Пушкина, очи наши проясняются, дыхание становится свободным: мы переносимся из одного мира в другой, от искусственного освещения к простому дневному свету... Перед нами тот же быт, те же лица (что и в произведениях Гоголя.- К. Ч.), но как это все выглядит тихо, спокойно и радостно!»

В дальнейшем изложении своих мыслей Дружинин пробует слегка усложнить эту схему, но при всех его усилиях она остается такой же элементарной, убогой и лживой. Эти предъявляемые к великим писателям требования, чтобы в тисках бесчеловечного строя они писали одни лишь идиллии и, таким образом, примиряли бы читателей с горькой действительностью при помощи «тихих, спокойных и радостных» произведений искусства, выражены здесь с откровенным цинизмом. Выдуманный Дружининым Пушкин был дорог либералам особенно тем, что, «не помня зла в жизни» и «прославляя одно благо» (!), «своей веселостью (?) усиливал радость счастливых».

Это было Дружинину нужнее всего: он упорно требовал в своих тогдашних статьях, чтобы все современные авторы - и Островский, и Тургенев, и Некрасов, и Щедрин, и Толстой, и Огарев - изображали порабощенную и нищую Русь в «ясных картинах безмятежного счастья».

Такова была нехитрая схема, которой придерживались либералы-эстеты. Они чудовищно искажали Пушкина, навязывали читателям выдуманный образ поэта, не имеющий ничего общего с его подлинным творчеством, которое обладало отчетливой критической направленностью.

Революционные демократы шестидесятых годов горячо ополчались против охранителей старого строя, прикрывавших заботами о «чистом искусстве» крепостнический характер своих стремлений.

Начиная с Белинского, революционные демократы постоянно указывали, что творения Пушкина в историческом плане представляют такой же необходимый и ценный этап в умственном развитии русского народа, как и творения Гоголя. Белинский так и говорил в своих статьях: «...натуральная школа пошла от Пушкина и от Гоголя».

Он любил произносить эти два имени рядом. «Гоголь, как и Пушкин, - писал он, - действительно напоминает собой величайшие имена всех литератур».

Чернышевский повторил слова Белинского и назвал Гоголя преемником Пушкина. «Вся возможность дальнейшего развития русской литературы, - писал Чернышевский, - была приготовлена и отчасти еще приготовляется Пушкиным».

Это значило, что и Гоголь, и «гоголевская школа», и такие ее питомцы, как Герцен, Тургенев, Гончаров, Некрасов, - все продолжают традиции Пушкина.

Дружинин и родственная ему клика пытались приписать пушкинской поэзии философию квиетизма, эпикурейства, отрешенности от интересов народа. Чернышевскому такое реакционное лжетолкование Пушкина было, конечно, глубоко отвратительно. Для него, как и для Белинского, Пушкин был раньше всего великий поэт-гуманист, творчество которого представляет собою верный залог «будущих торжеств нашего народа на поприще искусства, просвещения и гуманности». «Он первый, - писал Чернышевский о Пушкине, - возвел у нас литературу в достоинство национального дела... Он был первым поэтом, который стал в глазах всей русской публики на то высокое место, какое должен занимать в своей стране великий писатель».

Добролюбов точно так же видел историческую заслугу Пушкина в том, что великий поэт «умел постигнуть истинные потребности и истинный характер народного быта», «имел случай войти в соприкосновение со всеми классами русского общества» - и благодаря этому он в своей поэтической деятельности «откликнулся на все, в чем проявлялась русская жизнь», «...обозрел все ее стороны, проследил ее во всех степенях, во всех частях».

И Некрасов, неустанный боец за гоголевское направление, никогда не противопоставлял ему направление пушкинское.

В 1855 году Некрасов высказал одновременно два пожелания.

Одно - о Гоголе:

«Надо желать, чтобы по стопам его шли молодые писатели в России».

Другое - о Пушкине:

«Читайте сочинения Пушкина и поучайтесь из них... Поучайтесь примером великого поэта любить искусство, правду и родину».

С 1855 года можно заметить стремление Некрасова приблизить Пушкина к демократическим читательским массам и подчеркнуть в нем именно такие черты, которые были близки тогдашней передовой молодежи. В поэме «О погоде» Некрасов изображает Пушкина своим собратом по борьбе за свободное слово, жертвой «невтерпеж глупой, своенравной и притеснительной» цензуры. В «Заметках о журналах за ноябрь 1855 года» он прославляет «мужественный, честный, добрый и ясный характер» Пушкина, его «добросовестное, неутомимое и, так сказать, стыдливое трудолюбие», «его жадное, постоянно им управлявшее стремление к просвещению своей родины» и, наконец, в поэме «Русские женщины» изображает Пушкина человеком великого сердца, пламенным врагом деспотизма.

Некрасов так же верен традициям Пушкина, как и традициям Гоголя. Поэтому в шестидесятых годах он настойчиво зовет литературу на пушкинский путь и сам обильно питает свое творчество Пушкиным.

Некрасовым всегда руководила уверенность, что революционно-демократическая поэзия, поэзия борьбы за освобождение угнетаемых масс, может быть создана лишь благодаря усвоению обеих традиций: традиции Пушкина и традиции Гоголя. Эту уверенность он осуществил в своем творчестве. Его новаторство заключалось не в отказе от наследия своих гениальных предшественников, а в широком и творческом использовании этого наследства.

9


Некрасову было ясно, что Гоголь никогда не сыграл бы своей великой роли в развитии передовой русской общественной мысли, если бы он не был гениальным художником. Некрасов любил в Гоголе его поэтический гений и гордился им как славой России.

Это свое восхищение перед художническим гением Гоголя он выразил в одной из анонимных статей в «Современнике» 1855 года, полемизируя с Писемским, который незадолго до этого высказал далекую от истины мысль, будто Гоголю, как сатирику, умевшему изображать одну только «левую сторону жизни», был совершенно недоступен лиризм.

«Он, - пишет Некрасов о Писемском,- почти вовсе отказывает Гоголю в лиризме. (Подумал ли критик, на какое бедное значение низводит он одним словом великого писателя, и как бы это было прискорбно, если б было справедливо?) Это делает он на основании двух-трех неудачных лирических отступлений в первом томе «Мертвых душ». Но почему же господин Писемский позабыл «Невский проспект», позабыл «Разъезд», в котором найдем чудные лирические страницы, позабыл «Старосветских помещиков», чудную картину, всю, с первой до последней страницы, проникнутую поэзией, лиризмом? Ах, г. Писемский. Да в самом Иване Ивановиче и Иване Никифоровиче, в мокрых галках, сидящих на заборе, есть поэзия, лиризм. Это-то и есть настоящая, великая сила Гоголя. Все неотразимое влияние его творений заключается в лиризме, имеющем такой простой, родственно-слитый с самыми обыкновенными явлениями жизни - с прозой - характер и притом такой русский характер! Что без этого были бы его книги! Они были бы только книгами - лучше многих других книг, но все-таки книгами. Гоголь неоспоримо представляет нечто совершенно новое среди личностей, обладавших силою творчества, нечто такое, чего невозможно подвести ни под какие теории, выработанные на основании произведений, данных другими поэтами. И основы суждения о нем должны быть новые. Наша земля не оскудевает талантами - может быть, явится писатель, который истолкует нам Гоголя, а до тех пор будем делать частные заметки на отдельные лица его произведений и ждать, - это полезнее и скромнее. Что до нас, то мы всегда принадлежали и надеемся впредь принадлежать к тем, которые, по словам г. Писемского, питали полную веру в лиризм Гоголя, и думаем, что в России много найдется людей, думающих одинаково с нами».

Эти темпераментные строки - самые горячие строки из всех, написанных Некрасовым о Гоголе, - появились в «Современнике» без подписи автора, и мы только недавно узнали, что их написал Некрасов. Наконец-то Некрасову посчастливилось высказать те чувства изумления, любви, благодарности, какие издавна вызывала в нем поэзия Гоголя. Эти чувства выразились в его признании, что считать книги Гоголя книгами - только книгами - ему кажется мало, что это не просто прекрасные книги, а нечто такое, что лучше и дороже всех книг.

Как видно из процитированного выше отрывка, главным очарованием поэзии Гоголя Некрасов считал ее неотразимую лиричность.

Сила гоголевского лиризма заключалась, по убеждению Некрасова, именно в том, что он был «родственно слит» с прозой жизни. Давая такую характеристику Гоголя, Некрасов тем самым характеризовал и себя, так как и ему было в высшей степени свойственно воссоздавать факты прозаической, «низкой» действительности, объединяя их внутренней лирикой. Некрасов глубоко усвоил этот основной принцип поэтики Гоголя, обладавшего гениальной способностью подчинять все свои изображения людей и событий скрытым в подтексте лирическим чувствам.

Так, в некрасовских стихах «О погоде» все образы, такие, казалось бы, разрозненные, пестрые, властно подчинены лирике негодования и гнева. Она таится в подтексте и лишь изредка вырывается оттуда наружу в такой, например, авторской речи, обобщающей все «уличные впечатления» поэта:

Все сливается, стонет, гудет.
Как-то глухо и грозно рокочет,
Словно цепи куют на несчастный народ,
Словно город обрушиться хочет.

Здесь лирический ключ ко всему этому циклу стихов, ко всему богатству их образов. Как и у Гоголя, лиризм здесь дан под оболочкой обыденнейшей прозы; как и у Гоголя, каждая бытовая деталь здесь подчиняется широкой лирической теме и существует не столько сама по себе, сколько в качестве одного из ее элементов.

Вообще в этом своем искусстве стирать грани между сказом и лирикой Некрасов мог многому научиться у Гоголя. Гоголь умел на пространстве немногих страниц прихотливо, легко и свободно переходить от иронической усмешки к высокому пафосу, от эмоциональных возгласов к изображению трагикомических лиц и событий. Он окрашивал самую злую сатиру верой во всепобеждающую силу народа - верой, которая по самому своему существу чаще всего изливается в лирике.

Так и в «Железной дороге» Некрасова словесная живопись сменяется афористическими стихами о царе Голоде, после чего в повествование врывается песня:

Слышишь их пение? «В ночь
эту лунную
Любо нам видеть свой труд»...

Песня сменяется говорными стихами - беседой автора со своим спутником Ваней, беседа - патетическим пророчеством о революционном раскрепощении России и т. д. Этот, если так можно выразиться, симфонизм обличительной поэзии Некрасова находится в самом тесном родстве с такой же особенностью поэзии Гоголя.

Писемский в статье, против которой возражает Некрасов, повторяет лживые, реакционные россказни о том, что будто бы Белинский оказал отрицательное влияние на Гоголя, так как будто бы «открыл в нем, по преимуществу, социально сатирическое значение, а несколько псевдопоследователей (т. е. Герцен, Некрасов и др. - К. Ч.) как бы подтвердили эту мысль».

Некрасов не оставил без отповеди этих вражеских выпадов против Белинского и Гоголя. «Напрасно, - пишет он, - г. Писемский ссылается на «горячего, с тонким чутьем, критика», который будто бы, по преимуществу, открыл в Гоголе социально-сатирическое значение. Критик, о котором говорит г. Писемский, выше всего ценил в Гоголе - Гоголя-поэта, Гоголя-художника, ибо хорошо понимал, что без этого Гоголь не имел бы и того значения, которое г. Писемский называет социально-сатирическим».

Здесь с необычайной четкостью вскрывается то революционно-демократическое понимание искусства, которое было присуще Некрасову.

Он постоянно настаивал на единстве содержания и формы, упорно внушая читателям, что самое лучшее содержание того или иного произведения искусства не окажет никакого воздействия на массу читателей, если художественная форма этого произведения будет слаба и ничтожна.

10


Лексика Гоголя оставила глубокий след в стихотворениях Некрасова. И было бы странно, если бы случилось иначе, если бы Некрасов, как и другие почитатели Гоголя, которым в молодости привелось пережить бурную радость, вызванную «Мертвыми душами» при их первом появлении в печати, не пропитал свою речь заимствованными оттуда словами. Это сделалось стилем эпохи: начиная с 1842-1843 годов демократическая молодежь стала и в разговорах и в письмах применять к различным обстоятельствам жизни те или иные слова и словесные формулы Гоголя.

Не было, кажется, такого гоголевского выражения или отдельного слова, которые не вошли бы тогда в их языковый обиход. Письма Белинского, например, буквально насыщены Гоголем. Ориентируясь на «Повесть о капитане Копейкине», Белинский писал Краевскому в 1843 году: «Я, судырь ты мой, в некотором роде обанкрутился». И в других письмах на каждом шагу: «Я, как дурак, молчал, не видя вокруг себя ничего, кроме свиных рыл», «А впрочем, душа моя Тряпичкин», «Душа плавает в эмпиреях», «Нас сам чорт связал веревочкой, как Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем», «Я чувствовал себя как будто в положении майора Ковалева, потерявшего нос».

Об этом внедрении слов и словечек Гоголя в обиходную речь современного ему поколения существует очень ценное свидетельство В.В. Стасова, который рассказывает в своих мемуарных заметках: «С Гоголем водворился на Руси совершенно новый язык; он нам безгранично нравился своей простотой, силой, меткостью, поразительной бойкостью и близостью к натуре. Все гоголевские обороты, выражения быстро вошли во всеобщее употребление... Вся молодежь пошла говорить гоголевским языком».

Читатели извлекли из сочинений Гоголя не только те меткие и глубокомысленные «крылатые фразы», которые могли бы служить афоризмами, а самые обыкновенные, далекие от каких бы то ни было сентенций, поговорок, пословиц, не имеющие, казалось бы, ни одной из тех своеобразных особенностей, которые делают слова или выражения цитатными. Широкое распространение получили даже такие ординарные выражения Гоголя, как «ничего, ничего… молчание», «ах, какой пассаж», «эк, куда метнул» и т. д.

Среди молодежи были нередки такие читатели, которые знали «Мертвые души» почти наизусть и все же перечитывали их изо дня в день и никак не могли начитаться. Стоило молодым людям собраться в каком-нибудь доме, и они тотчас же принимались читать и перечитывать «Мертвые души». Было бы неестественно, если бы Некрасов остался в стороне от этого могучего веяния. Его цепкая и хваткая память сохранила навсегда богатый запас гоголевских слов и словечек, и он охотно черпал из любимой сокровищницы. Приведу несколько примеров, кажется, нигде не отмеченных.

В знаменитом стихотворении «Поэт и гражданин» есть такая реплика поэта:

А! знаю... «вишь куда метнул!»

Последние три слова поставлены в кавычки, так как это несколько измененная цитата из «Ревизора»: «О, тонкая штука! Эк, куда метнул!»

И когда мы читаем в стихотворении «В деревне»:

Кажется, с целого света вороны
По вечерам прилетают сюда.
Вот и еще, и еще эскадроны... -

нам вспоминаются те эскадроны, что изображены в первой главе «Мертвых душ»: «...воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело как полные хозяева и... обсыпают лакомые куски где в разбитную, где густыми кучками»... «И опять улететь и опять прилететь с новыми докучными эскадронами». Слово «эскадроны» в том применении, которое дано ему Гоголем, было творческой находкой писателя: оно - его собственность, на нем его штамп, и применить в 1853 году это слово к стае ворон - значило цитировать «Мертвые души».

То же относится и к «взбутетениванию» в девятой главе «Мертвых душ»:

«Пойдут переборки, - писал Гоголь, - распеканья, взбутетениванья и всякие должностные похлебки».

Слово это существовало и раньше, но в «Мертвых душах» оно впервые вошло в литературный язык, на нем такой явный отпечаток стилистики Гоголя, что вводить его в свой обиход - значило опять-таки цитировать «Мертвые души».

Именно такой цитатой звучит это слово в некрасовской «Псовой охоте»:

Мы-ста тебя взбутетеним дубьем 4
Вместе с горластым твоим холуем.

Иногда Некрасов сам указывает, что в том или ином стихотворении им использовано выражение Гоголя. Таково, например, его четверостишие в сатире «Балет»:

Накрахмаленный денди и щеголь
(То есть купчик, кутила и мот)
И мышиный жеребчик (так Гоголь
Молодящихся старцев зовет).

Это прямая ссылка на восьмую главу «Мертвых душ», где, описывая губернаторский бал, Гоголь повествует о Чичикове:

«Он семенил ножками, как обыкновенно маленькие старички-щеголи на высоких каблуках, называемые мышиными жеребчиками, забегающие весьма проворно около дам».

Влияние лексики Гоголя сказывалось не только в таких малозначительных мелочах, но и в самых величавых, самых патетических словах из всех, существующих в родном языке. До Некрасова никто, кроме автора «Мертвых душ», не прерывал своего повествования внезапными лирическими возгласами:

«Русь! Русь! вижу тебя из моего чудного, прекрасного далека, тебя вижу». - «Русь, чего же ты хочешь от меня?» - «У, какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль, Русь!» - «Русь, куда же несешься ты?» - восклицал Гоголь.

С лирически проникновенными словами обращался к Руси и Некрасов: «О Русь, когда ж проснешься ты?» - «О Русь, ты несчастна, я знаю» и т. д. и т. д. Здесь тот же высокий патриотический пафос, так же торжественно звучит голос поэта, что и в гоголевских обращениях к Руси.

Некрасов прославлял богатырские силы народа.

Ты думаешь, Матренушка,
Народ не богатырь? -

восклицал в его поэме «Кому на Руси жить хорошо» Савелий, богатырь святорусский. Правда, реставрация былинных сказаний о мифических богатырях стародавнего эпоса никогда не привлекала Некрасова. Он славил других богатырей - современных:

Попробуй усумнись в твоих богатырях
Доисторического века,
Когда и в наши дни выносят на плечах
Все поколенье два-три человека.

Савелий, богатырь святорусский, был тоже богатырем «наших дней». Порою Некрасов вспоминал и о былинных героях, но лишь потому, что ему виделось в их силе и мощи предвидение будущей богатырской судьбы.

Гоголь тоже мечтал (в «Мертвых душах») о богатыре современном, «муже, одаренном божескими доблестями». «Здесь ли не быть богатырю,- писал Гоголь, обращаясь к России, - когда есть место, где развернуться и пройтись ему?» В статье о поэзии он спрашивал, говоря о Державине: «Остаток ли это нашего сказочного богатырства, которое в виде какого-то темного пророчества носится до сих пор над землей, преобразуя что-то высшее, нас ожидающее?»

11


В последний раз - и громче, чем когда бы то ни было,- Некрасов высказал свое восхищение перед личностью и творчеством Гоголя в знаменитых строках своей поэмы «Кому на Руси жить хорошо», - в той главе, которая называется «Сельская ярмонка»:

Эх! Эх! придет ли времячко,
Когда (приди, желанное!..)
Дадут понять крестьянину,
Что розь портрет портретику.
Что книга книге розь?
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого -
Белинского и Гоголя с базара понесет?
Ой, люди, люди русские!
Крестьяне православные!
Слыхали ли когда-нибудь
Вы эти имена?
То имена великие,
Носили их, прославили
Заступники народные!
Вот вам бы их портретики
Повесить в ваших горенках,
Их книги прочитать...

В устах Некрасова эти два слова - «народные заступники» - всегда звучали наивысшей хвалой. В них вложил он все самое существенное, самое важное, что можно сказать об историческом значении Гоголя и его великого собрата по борьбе с крепостническим строем. Белинский и Гоголь при всем внешнем несходстве их идейных позиций были в глазах Некрасова родственно близки друг другу своим заступничеством за угнетенный народ.

«Сельская ярмонка» написана Некрасовым в 1864 или 1865 году, когда пожелание поэта, выраженное в приведенном отрывке, казалось трудно осуществимой, далекой мечтой. И в самом деле, можно ли было представить себе дедушку Мазая, или дядюшку Якова, или «Орину, мать солдатскую», или «Савелия, богатыря свято-русского» покупающими в базарном ларьке гоголевские «Мертвые души» или «Литературные мечтания» Белинского!

Но прошли годы, и уже во время первой революции в деревню проникли брошюры и книги «народных заступников», верных тому же великому делу, которому служили Белинский и Гоголь. И нужно ли напоминать, что когда через несколько лет один из кадетских публицистов цинически выразил свое неудовольствие по этому поводу, В. И. Ленин воспользовался вышеприведенными стихами Некрасова, чтобы заклеймить пасквилянта.

«Желанное для одного из старых русских демократов «времячко» пришло, - писал В. И. Ленин.- Купцы бросали торговать овсом и начинали более выгодную торговлю - демократической дешевой брошюрой. Демократическая книжка стала базарным продуктом. Теми идеями Белинского и Гоголя, которые делали этих писателей дорогими Некрасову - как и всякому порядочному человеку на Руси - была пропитана сплошь эта новая базарная литература...

...Какое «беспокойство!» - воскликнула мнящая себя образованной, а на самом деле грязная, отвратительная, ожиревшая, самодовольная либеральная свинья, когда она увидела на деле этот «народ», несущий с базара... письмо Белинского к Гоголю» 5.

По поводу этих ленинских строк советский историк М. В. Нечкина справедливо замечает, что Ленин своим упоминанием письма Белинского к Гоголю, указывая на антагонизм, возникший между обоими писателями после опубликования «Переписки с друзьями», вместе с тем трактует и Гоголя и Белинского как бойцов, стоящих по одну сторону баррикады. Автор подчеркивает, что в статье Ленина «бесспорное приравнение» идей Белинского идеям Гоголя - указание на то, что как те, так и другие должны быть дороги и Некрасову и «всякому порядочному человеку».

Замечателен вариант тех же некрасовских стихов о Белинском и Гоголе, обнаруженный сравнительно недавно в черновых рукописях поэмы «Кому на Руси жить хорошо»:

Швырнув под печку Блюхера,
Форшнейдера поганого,
Милорда беспардонного
И подлого шута,
Крестьянин купит Пушкина,
Белинского и Гоголя.
То люди именитые,
Заступники народные,
Друзья твои, мужик.

Из этого наброска, равно как и из других произведений Некрасова, мы вновь убеждаемся, что он считал и Пушкина таким же «народным заступником», другом крестьян, демократом, какими были в его глазах Белинский и Гоголь. Великие национальные гении русского народа всегда стояли у него в одном ряду, он чтил в них своих учителей и предшественников. В борьбе за идейность, реалистичность и народность искусства Некрасов всегда опирался на их творческий опыт.

Сохраняя весь свой самобытный и в высшей степени своеобразный характер, поэзия Некрасова постоянно питалась традициями Пушкина, Гоголя, а также Лермонтова, Кольцова, Рылеева. Он чувствовал себя их законным наследником, и их наследие служило ему основой для построения нового искусства, отвечающего насущным потребностям новой эпохи. Огромная роль в этой работе Некрасова по формированию революционно-демократической эстетики принадлежала, как мы видели, творчеству Гоголя. У Гоголя учился Некрасов воплощать в своей поэзии боевые вопросы современной ему общественной жизни. В этой преемственной связи Некрасова со своими предшественниками коренится одна из главнейших причин его могучего, неистощимого влияния на своих прямых потомков - поэтов советской эпохи. Ни на миг не отрываясь от жгучих явлений современной действительности, эти поэты, дорогие и близкие многомиллионным читательским массам, творчески осваивают богатейшее наследие прошлого, завещанное им великими предками, среди которых такое высокое место занимают Гоголь и Некрасов.

Корней Чуковский

Примечания:

* В переработанном виде эта статья вошла в книгу "Мастерство Некрасова", см. главу "Гоголь". (примеч. - авт.сайта).

1. Ср. у Гоголя: «Издали можно было подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною, как смоль, бородою» («Мертвые души», гл. I).

2. В.И. Ленин. Сочинения. Т. 21, стр. 85. 4-е изд.

3. Н.В. Гоголь. Полное собр. соч. Л. 1951. Т. VII, стр. 421.

4. Слово «взбутетенить» наряду с другими подобными выражениями Гоголя вызвало со стороны Полевого грубые нарекания, которые еще сильнее закрепили это слово за Гоголем.

5. В.И. Ленин. Сочинения. Т. 18, стр. 286. 4-е изд.


Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования