ИС: Москва, № 5, 1964

Читая Ахматову

В разное время в различных изданиях печатались отрывки из "Поэмы без героя" Анны Ахматовой. Я собрал эти отрывки воедино, и появилась возможность составить представление о поэме в целом. И все многолетние творчество Анны Ахматовой было понято мной по-новому.

Этими своими мыслями я и хочу поделиться с читателем.

И чудилось: рядом шагают века.
Анна Ахматова

Анна Ахматова - мастер исторической живописи. Определение странное, чрезвычайно далекое от прежних оценок ее мастерства. Едва ли это определение встречалось хоть раз в посвященных ей книгах, статьях и рецензиях - во всей необъятной литературе о ней. И все же мне оно кажется правильным. Здесь самая суть ее творчества. И люди, и предметы, и события почти всегда постигаются на том или ином историческом фоне, вне которого она и не мыслит о них. Не оттого ли у нее на страницах так многозначительны и вески слова: "годы", "эпоха", "век". Не оттого ли она питает такое пристрастие к числам, обозначающим время: "Коломбина десятых годов",- говорит она об одной из своих героинь. И о другой: "Красавица тринадцатого года". Ее последняя поэма так и озаглавлена: "Тысяча девятьсот тринадцатый год". И стихотворение о Маяковском: "Маяковский в 1913 году".

Для ее поэзии в высшей степени типичны стихи:

Из года сорокового,
Как с башни на все гляжу.

И другие, которые начинаются так:

И мнится мне: в сорок четвертом…

Всякому писателю, наделенному подлинным чувством истории, свойственно живое ощущение взаимосвязи отдельных эпох. Отсюда вещие строки Ахматовой:

Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет.

Для нее это не просто афоризм, эту истину она воплотила в живых и осязаемых образах.

Одно из своих стихотворений, изображающих семидесятые годы, она так и назвала "Предыстория". Здесь впервые во всей полноте раскрылось ее мастерство в области исторической живописи. Здесь - далекая предыстория тех громадных событий, которые произошли в конце первой четверти двадцатого века. Здесь утверждается их неизбежность, а следовательно, и их оправдание. Для Ахматовой они связаны как причина и следствие.

Стихотворение короткое - всего пятьдесят с чем-то строк, - но оно так густо насыщено всеми бытовыми реалиями той эпохи, в нем столько ее мельчайших примет, в каждом слове такая, как сказал бы Гоголь, бездна пространства, что, когда дойдешь до последней строки, кажется - прочитал целый том.

Мы знаем: русские семидесятые годы - это стихийное вторжение капитализма в полуфеодальную Русь, это бешеный разгул спекуляций, биржевой ажиотаж, миллионные барыши банковских и железнодорожных магнатов, их дикие кабацкие органы.

Все это и многое другое нашло свое отражение в лаконических строках "Предыстории":

Торгуют кабаки, летят пролетки,
Пятиэтажные растут громады
В Гороховой, у Знаменья, под Смольным,
Везде танцклассы, вывески менял,
А рядом: "Henriette", "Basile", "Andre".

Все это, даже пышные гробы Шумилова-старшего, идет на потребу новоявленных хищников. А дворянство вырождается и никнет:

…Земли
Заложены. И в Бадене - рулетка.

И, конечно, Ахматова не была бы художником, если бы не восприняла эту эпоху во всей совокупности ее внешних деталей:

Шуршанье юбок, клетчатые пледы,
Ореховые рамы у зеркал,
Каренинской красою изумленных,
И в коридорах узких те обои,
Которыми мы любовались в детстве,
И тот же плюш на креслах.

Я застал конец этой эпохи и могу засвидетельствовать, что самый колорит, самый запах переданы в "Предыстории" с величайшей точностью.

Мне хорошо памятна эта бутафория семидесятых годов. Плюш на креслах был едко-зеленого цвета, или - еще хуже - малинового. И каждое кресло окаймлялось густой бахромой, словно специально созданной для собирания пыли. И такая же бахрома на портьерах. Зеркала действительно был тогда в коричневых ореховых рамках, испещренных витиеватой резьбой с изображением роз или бабочек.

"Шуршанье юбок", которое так часто поминается в романах и повестях того времени, прекратилось лишь в двадцатом столетии, а тогда, в соответствии с модой, было устойчивым признаком всех светских и полусветских гостиных. Чтобы нам стало окончательно ясно, какова была точная дата всех этих разрозненных образов, Ахматова упоминает об Анне Карениной, вся трагическая жизнь которой крепко спаяна со второй половиной семидесятых годов.

Комментариями к этим стихам можно было бы заполнить десятки страниц, указав, например, на их тесную связь с романом Достоевского "Подросток", написанным в 1875 году, сатирами Щедрина и Некрасова, относящимися к той же эпохе. Но здесь достаточно будет сказать о знаменательном смысле эпиграфа, предпосланного этой "Предыстории".

Эпиграф взят из пушкинского "Домика в Коломне" - пять простых нарочито обыденных слов, между тем в них вскрываются те чувства Ахматовой, которые внушили ей эту поэму:

Я теперь живу не там...

В переводе на ахматовский язык это значит: "Я живу теперь не в той эпохе. Я переселилась в другую. А та для меня только прошлое, только увертюра к иным временам".

Как всякий историк, поднявшийся над тесными рамками своей биографии, Ахматова с необычайной остротой ощущает непрерывное движение мельчайших молекул истории - минут и часов, осуществляющих смену эпох:

Но тикают часы, весна сменяет
Одна другую, розовее небо,
Меняются названья городов,
И нет уже свидетеля событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

В другом стихотворении, размышляя о том же умирании эпох, она выражает уверенность, что никакое воскрешение старой эпохи немыслимо:

А после она выплывает,
Как труп на весенней реке,
Но матери сын не знает
И внук оторвется в тоске.

Оттого-то я и могу утверждать, что в "Поэме без героя" есть самый настоящий герой, и герой этот - опять-таки Время. Вернее: два героя, два Времени. Две полярно противоположные и враждебные друг другу эпохи. Каждая замечательна тем, что она являет собою канун необычайных событий.

Одна из этих канунных эпох - 1913 год, начало конца самодержавной России, ее судорога, ее предсмертные корчи. К повествованию об этой эпохе вполне применим эпиграф, избранный Анной Ахматовой: "То был последний год". Действительно последний, потому что завтра война (1914-1917), а послезавтра - катастрофический крах вековых устоев гигантской империи.

Другая эпоха, изображенная в той же поэме, - 1941 год, канун другой - воистину народной войны и победы. Война разразилась в июне, а покуда, в зимнюю многоснежную петербургскую полночь, в комнату к одинокому автору врываются шумной толпой под личинами рождественских ряженых давно умершие друзья его "пылкой юности" (Hot youth), и в памяти у него до мельчайших деталей воскресает Тринадцатый год.

Уверенной кистью Ахматова изображает ту зиму, которая так живо вспоминается мне, как одному из немногих ее современников, доживших до настоящего дня.

И почти все из того, что младшему поколению читателей может показаться невнятным и даже загадочным, для меня, как и для других стариков-петербуржцев, не требует никаких комментариев. Когда, например, я читаю в поэме:

Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты, -

Я вспоминаю те большие костры, которые разводились тогда на площадях у театральных подъездов, чтобы кучера, дожидавшиеся своих именитых и сановных господ, не окоченели от стужи. Вспоминаю горбатые обледеневшие мостики над каналами, впадавшими в Неву; на эти мостики было так трудно взобраться одноконным каретам, что, дойдя до середины, они то и дело катились назад. Автомобилей было мало, и потому тогдашний Петербург предстает перед Анной Ахматовой

в гривах, в сбруях, в мучных обозах…

И еще одна примета той эпохи:

Над дворцом черно-желтый стяг,

так называемый "императорский штандарт", развевающийся над Зимним дворцом и тем самым оповещавший столицу, что во дворце "имеет пребывание" монарх.

Когда Ахматова говорит, обращаясь к своей героине, сошедшей к ней из рамы портрета:

Ты ли, Путаница-Психея, -

мне, как и другим моим сверстникам, ясно, что речь идет об артистке Суворинского театра Ольге Афанасьевне Глебовой-Судейкиной, исполнявшей две главные роли в пьесах Юрия Беляева "Псиша" и "Путаница". В газетах и журналах, начиная с декабря 1909 года, можно найти очень горячие отзывы об ее кокетливой, грациозно-простодушной игре. Ее муж Сергей Судейкин, известный в ту пору художник, написал ее портрет во весь рост в роли Путаницы (так звалась героиня пьесы).

В поэме Ахматовой она является нам -
Вся в цветах, как Весна Боттичелли.

У Боттичелли девушка, символизирующая на его картине Весну, щедро сыплет на землю цветами. Мне всегда казалось, что Ольга Судейкина и своей победительной, манящей улыбкой, и всеми ритмами своих легких движений похожа на эту Весну. У нее был непогрешимый эстетический вкус. Помню те великолепные куклы, которые она, никогда не учась мастерству, так талантливо лепила из глины, а порою шила из цветных лоскутков. Ее комната действительно была убрана как беседка. В поэме Анна Ахматова называет ее "подругой поэтов". Она действительно была близка к литературным кругам. Я встречал ее у Сологуба, у Вячеслава Иванова - иногда вместе с Блоком, а иногда, насколько я помню, с Максимилианом Волошиным. Нарядная, обаятельно женственная, всегда окруженная роем поклонников, она была живым воплощением своей отчаянной и пряной эпохи; недаром Ахматова избрала ее главной героиней той части поэмы, где изображается Тринадцатый год:

Что глядишь ты так смутно
и зорко:
Петербургская кукла, актерка...

Впрочем, ясно, что, как и другие герои поэмы, Путаница-Психея не столько конкретная личность, сколько широко обобщенный типический образ петербургской женщины тех лет. В этом образе сведены воедино черты многих современниц Ахматовой.

Как и во всякий реакционный период, в те годы, о которых вспоминает Ахматова, дошло до невероятных размеров число самоубийств, особенно среди молодежи. Самоубийства стали эпидемией и даже, как это ни удивительно, модой. Газеты ежедневно сообщали о десятках людей, которые вешались, травились, стрелялись, - и все это с необыкновенною легкостью, часто по самому ничтожному поводу. Чувство исторической правды подсказало Ахматовой, что одним из типичнейших персонажей ее повести о тех погибельных днях непременно должен быть самоубийца.

Вряд ли необходимо допытываться, вспоминает ли она действительный случай или это ее авторский вымысел. Если бы даже этого случая не было, (а мы, старожилы, хорошо его помним), все же поэма не могла бы без него обойтись, так как были тысячи подобных. Юный поэт, двадцатилетний драгун, подсмотрел как-то ночью, что "петербургская кукла, актерка", в которую он был исступленно влюблен, воротилась домой не одна, и, недолго думая, в ту же минуту пустил себе пулю в лоб перед самой дверью, за которой она заперлась со своим более счастливым возлюбленным.

Столько гибелей шло
к поэту
Глупый мальчик, он выбрал эту
………………………………
Он на твой порог
Поперек…

Гибелей действительно шло к нему много: через несколько месяцев разразилась война. Но и накануне войны (Ахматова это очень верно прочувствовала) все жили под знаком гибели, и здесь еще одна заметная черта эпохи: вспомним хотя бы, какую роль играет предчувствие гибели, ожидание гибели, и даже я сказал бы, жажда гибели в тогдашних письмах, стихах, разговорах Блока. Все повествование Ахматовой от первой строки до последней проникнуто этим апокалипсическим "чувством конца". Где ни развернешь первые части поэмы, читаешь:

До смешного близка развязка
………………………………..
Все равно подходит расплата…

Оттого, что по всем дорогам,
Оттого, что ко всем порогам
Приближалась медленно тень…

А по набережной легендарной
Приближался не календарный, -
Настоящий двадцатый век.

Все это вполне подтверждается словами летописца той эпохи Алексея Толстого:

"Замученный бессонными ночами, оглушающий тоску вином, золотом, безлюбой любовью, надрывным и бессильно чувственным звуком танго - предсмертным гимном, он (Петербург) жил словно в ожидании рокового и страшного дня.

Этот пафос предчувствия неминуемой гибели передан в поэме могучими средствами лирики, и так как Ахматова не просто историк, а историк-поэт, для нее даже природа, которую она изображает в поэме, исполнена той же тревоги и жути, что и все остальные события, происходящие в траурном городе:

Ветер рвал со стены афиши,
Дым плясал вприсядку на крыше,
И кладбищем пахла сирень.

И всегда в духоте морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
Непонятный таился гул…

Взирая с "башни сорокового года" на то далекое время, Анна Ахматова судит его суровым судом, называет его и "бесноватым", и "грешным", и "блудным", проклинает созданных им "краснобаев", "лжепророков и магов", но было бы противоестественно, если бы она, как и всякий человек, вспоминающий свои юные годы, не испытывала к ним ничего, кроме враждебного чувства. Ненависть к этой эпохе сочетается в поэме Ахматовой с глубокой подспудной любовью. Эта любовь объяснима:

Сплю. Мне снится молодость наша.

И кроме того, нельзя забывать, что русская история, даже в эпохи упадка, никогда не бывала бесплодна. Поэма была бы очень далека от исторической правды, если бы она умолчала о том, что с той удушливой порой неразрывны такие имена чудотворцев родного искусства, как Шаляпин, молодой Маяковский, Александр Блок, Всеволод Мейерхольд, Игорь Стравинский и другие. Каждый их них зримо или незримо присутствует на страницах поэмы Ахматовой - правда, в том же трагическом и жутком аспекте, что и прочие образы. Ахматовой все эти большие имена кровно близки, так как - в историческом плане - ее имя неотделимо от них. Нужно ли говорить, что наибольшую эмоциональную силу каждому из образов придает ее тревожный и страстный ритм, органически связанный с ее тревожной и страстной тематикой. Это прихотливое сочетание двух анапестических стоп то с амфибрахием, то одностопным ямбом может называться ахматовским: насколько я знаю, такая ритмика (равно как и строфика) до сих пор была русской поэзии неведома. Вообще поэма симфонична, и каждая из трех ее частей имеет свой музыкальный рисунок, свой ритм в пределах единого метра, и казалось бы, одинакового строения строф.

Здесь творческая находка Ахматовой: нельзя и представить себе эту поэму в каком-нибудь другом музыкальном звучании.

Корней Чуковский

Вернуться к оглавлению страницы


Яндекс цитирования